Хотя Марина верила в Бога, я не помню, чтобы она когда-нибудь первая заговаривала на эту тему. Она внимательно слушала, когда я хотел обсуждать с ней теологические темы, время от времени предлагая свои оригинальные комментарии. Религия была для нее глубоко личной и возвышенной темой, которую она не хотела обсуждать ни с кем, включая меня. Мы посещали службу каждое утро, соблюдали еженедельное празднование субботы и религиозные праздники и, в общем и целом, вели довольно традиционный консервативный еврейский образ жизни. Я читал книги по теологии, а Марина пыталась исполнять религиозные заповеди в обычной жизни, как это делали наши предки. В глубине сердца она была религиозной женщиной, соблюдала главные ритуалы, но всегда старалась избегать разговоров о религии и никогда не пыталась никого в нее обратить.

Я был немало удивлен, когда за полтора года до смерти Марины я неожиданно имел возможность получить весомое доказательство внутреннего интуитивного отношения Марины к религии.

По медицинским причинам мы спали в разных комнатах второго этажа нашего дома. Двери наших спален выходили в один коридор. Большую часть времени дверь в комнату Марины была открыта, но иногда она ее закрывала. Уважая ее личное пространство, я никогда не входил к ней без стука. Однажды вечером дверь в ее комнату была чуть приоткрыта, и я увидел, что она стоит, молчаливая и глубоко погруженная в свои мысли, перед открытой дверью гардеробной. Сначала я не понял, что происходит, пока через пару месяцев спустя, проходя мимо ее комнаты, снова не увидел ее в той же позе. Как и прошлый раз, она безмолвно стояла в халате перед гардеробной. Глаза ее были закрыты, а губы шевелились. Меня осенило. Я понял, что моя жена была погружена в очень личную молитву. Я не стал прерывать ее глубокий духовный уход от реальности, осторожно прикрыл дверь и отошел от двери.

Наблюдая еще несколько раз ту же картину, однажды я не смог сдержаться, и, очень осторожно, чтобы не ранить ее чувства, рассказав, что я видел через приоткрытую дверь, попросил ее подтвердить, что это была ее личная молитва. Мы до этого прожили вместе 55 счастливых лет, доверяли друг другу безоговорочно и у нас никогда не было друг от друга секретов. Однако в последовавшей «громкой» тишине я услышал то, о чем она не хотела говорить вслух. Сидя рядом и наблюдая за ней, я понял и без слов, что молитва имела для нее глубоко личное значение. Я понял, что нечто, неведомое мне, не позволяло ей поделиться со мной священными словами ее личной молитвы, искренний и чистый смысл которой мог показаться ей слишком банальным, если она произнесёт это вслух.

Через несколько недель, не усвоив предыдущего урока, я снова рискнул спросить Марину о содержании ее молитв. На этот раз она так долго смотрела на меня красноречивым укоризненным взглядом, что больше я подобных вопросов не задавал. Молчание красноречивее всяких слов.