На следующий день Марина была удивительно молчалива и задумчива. Как обычно, она не хотела беспокоить меня своими проблемами, и, когда я стал допытываться у нее, что ее беспокоит, она дала неопределенный краткий ответ. Наконец к вечеру она призналась, что у нее поднялась температура. С утра она пила мало воды и почти ничего не ела. Ее состояние ухудшалось от часа к часу. Хорошо зная о предрасположенности Марины к быстрой потере жидкостей тела, которая, как правило, заканчивалась тем, что у нее развивалось обезвоживание, я знал, что она остро нуждается в восполнении потерянных жидкостей и нормализации метаболизма. Я много раз убеждался в том, что введение внутривенных жидкостей для борьбы с обезвоживанием в медицинскую практику, которое началось на Западе еще в 1902 году, было огромным достижением, ответственным за спасение бесчисленных человеческих жизней. Это означало, что Марину наверняка потребуется госпитализировать для немедленного введения внутривенных растворов, чтобы восполнить потерю жидкостей.

Тем временем Марина изо всех сил старалась пить побольше жидкостей, но вскоре она достигла такого состояния, когда, невзирая на собственные усилия, она не была в состоянии пить. Из прошлого я знал, что, когда у Марины появлялись сложности с проглатыванием жидкости, скоро ее обезвоживание достигнет критической точки. И правда, поздно вечером этого дня состояние Марины ухудшилось до такой степени, что после недолгих уговоров мне удалось наконец убедить ее, что пришло время обследовать ее в приемном отделении больницы ER. Я хотел отвезти ее на нашей машине, но ей было так плохо, что она не могла ни ходить, ни сидеть. Пришлось вызывать парамедиков. Такое бывает, наверное, только в Америке: прошло всего 5 минут после того, как я повесил трубку, как к нашему дому под оглушительный вой сирен подъехали парамедики, полиция и пожарники. Пока пожарники и полиция ждали на улице, два парамедика со складными носилками и несколькими коробками с медицинскими принадлежностями поднялись к нам на второй этаж, где лежала Марина. Оба были профессиональны и дружелюбны. Они сразу поняли, что происходит с Мариной, которая к тому моменту уже едва могла говорить. Более того, без всяких промедлений они согласились отвезти ее именно в ту больницу, где работал ее первичный врач. Не теряя времени, носилки были разложены и на них бережно положили Марину. Стоя сверху, я наблюдал, как парамедики несли ее вниз по узкой лестнице. Вдруг я увидел, что Марина стала совершенно недвижима и в то же время её лицо стало белым, как бумага. Если бы я был в тот момент в здравом уме и если бы она не была моей женой, я бы понял, что она потеряла сознание, но я решил, что моя жена умирает или уже мертва, и меня охватила жуткая паника. В приступе смятения я стал, как только мог, громко кричать, произнося одно лишь слово «Марина», «Марина». Не останавливаясь, парамедики продолжали нести Марину в машину скорой помощи, изредка с сочувствием поглядывая в мою сторону. Для них моя реакция не была чем-то новым. Когда я спустился вниз и вышел на улицу, Марина уже лежала на носилках внутри кареты скорой помощи. Открыв глаза, она кивнула мне своей безволосой головой и слегка подняла руку, приветствуя меня. Почувствовав несказанное облегчение, я понял, что сознание вернулась к ней.

Один из парамедиков снова заверил меня, что они едут в больницу, где ее госпитализировали раньше. Я поблагодарил ее и побежал в гараж, но тут на моем пути вырос бригадир пожарников. Под впечатлением моего недавнего приступа паники он заверил меня, что все будет хорошо и приказал не следовать за скорой. Я уверил его, что полностью себя контролирую и что в мои планы не входило ехать за машиной скорой помощи. Это его не убедило, и он вновь и вновь приказывал мне не ехать следом. Я терпеливо ждал, когда иссякнут его увещевания, и при первой возможности убежал от него.

К тому времени, когда я приехал в больницу, Марина уже была в одной из палат ER. Поскольку IV жидкость парамедики начали вводить еще в машине, ее состояние слегка улучшилось. Она была слаба, но в сознании. Увидев меня, она попросила принести ей пару теплых одеял и что-нибудь попить. Когда я вернулся, в комнате уже была медсестра. Она сняла жизненные показатели и взяла кровь на анализы. В этот момент страх за жизнь Марины покинул меня, и меня захлестнула успокоительная волна надежды на то, что все будет хорошо.

До того, как выйти на пенсию, я работал именно в этой больнице, и в этой ER я осматривал многих моих пациентов. Я знал здесь всех, и все знали меня, поэтому я обрел спокойствие и уверенность. Сев рядом с Мариной, я стал успокаивать ее, заверяя ее, что скоро ее выпишут домой.

После того как Марине сделали рентген груди, в кабинет вошел врач, которого я раньше никогда не встречал. Он явно был здесь новичком. Одежда его под медицинским халатом свидетельствовала о том, что перед тем, как прийти в больницу, он занимался какими-то строительными работами. Обут он был в большие ботинки, предназначенные для рабочих нужд, на которых были следы грязи. Поздоровавшись с Мариной и демонстративно проигнорировав меня, он приступил к осмотру, сведенному до минимума. Как и большинство современных врачей, он явно больше полагался на рентгеновские снимки и анализы крови, чем на результаты собственного осмотра. Доктор говорил с достаточно заметным русским акцентом, но, когда я попытался завести с ним разговор на нашем общем родном языке, он не замедлил поставить меня на место. Закончив с Мариной, он выразил удовлетворение осмотром и завершил свою речь странной для ситуации фразой: «Ну что ж, состояние пациентки улучшилось». Он ушел, пообещав вернуться, как только будут готовы рентгеновские снимки и результаты анализа крови. Зная, в каком состоянии находится Марина, я не сомневался, что она нуждается в немедленной госпитализации, но под впечатлением беспрекословного тона доктора, которым он заявил о явно несуществующем «улучшении пациентки», я забеспокоился, что он собирается отправить Марину домой.

Тем временем, мирно посапывая, Марина заснула. Было 10 часов вечера, когда ее разбудил вернувшийся врач. По его виду было понятно, что мои опасения были полностью оправданы.

– Ну что ж, у меня на руках все результаты, я их проверил, миссис Цесис, – сказал он бодрым тоном, обращаясь к моей жене. – Я не вижу ничего, что вызывало бы у меня тревогу. Я только что узнал, что в нашей больнице очень много пациентов. Свободных коек – ни одной. Ваши анализы – в пределах нормы, хотя гемоглобин – да, гемоглобин, можно сказать, низкий. Но я уверен, что это из-за вашей инфекции и из-за рака с метастазами. Что касается рентгена, я заметил там небольшой легочной инфильтрат, возможно, это небольшая пневмония, но не надо беспокоиться, при выписке я дам вам сильный антибиотик на случай пневмонии, он поможет.

– Извините, доктор, но о том, чтобы отправить мою жену домой не может быть и речи, – вмешался я, протестуя. – Посмотрите на нее. Она изнурена. Перед тем как ее привезли в больницу, она теряла сознание, о чем вы можете прочитать в отчете парамедиков. Вы же сами видите, как часто она дышит. Это еще одно доказательство того, что у нее серьезная пневмония. Инфильтрат может быть и небольшой, но ее общее состояние явно плохое. Она страдает раком с метастазами в легких, костях и печени, ее сопротивление к инфекциям снижено вне всяких сомнений, и это вам хорошо известно. Её нельзя отправлять домой! Вы обязаны принять её в больницу. Ей нужны жидкости, антибиотики и больничный уход!

– Сэр, у меня есть медицинский опыт, и, по моему мнению, вашу жену можно лечить дома, – сухо и не выявляя эмоций возразил врач, глядя на Марину, которая лежала с закрытыми глазами и страдальческим выражением лица.

Я не успел возразить ему, как по счастливой случайности – бывает же такое – в кабинет неожиданно вошел наш любимый семейный доктор, Ричард Мэттис. Он находился в приемном покое в такой поздний час, поскольку пришел осмотреть своего пациента. Да, не так давно в этой стране большинство первичных частных врачей, при необходимости, приходили в больницу, чтобы осмотреть больных своей частной практики, особенно когда они поступали в больницу. Сегодня, в недавно наступившую эпоху, когда в больнице пациентами занимаются больничные агенты, госпиталисты, эта гуманная практика, которая раньше была обычной, постепенно уходит в забвение. Судя по выражению лица доктора Мэттиса, ему было трудно поверить, что врач ER отказывается принять Марину в больницу. Однако во избежание ненужной конфронтации он не стал доказывать врачу ER ничего, а просто сказал, что он принимает Марину в больницу под своим именем.

Все так удивительно просто, если имеешь дело с заботливыми, лучше сказать, нормальными людьми. Я уверен, что и сам смог бы добиться госпитализации Марины, но это стоило бы мне нервов, которые и так были на пределе. Счастливы пациенты, у которых есть люди, которые могут за них заступиться и помочь в тяжелую минуту. Будучи врачом, я много раз наблюдал, как жизнь больных была сохранена именно благодаря тем, кому они были небезразличны. Это могут быть медики, члены семьи или друзья.

Я испытывал глубокое чувство удовлетворения, когда меньше чем через час Марину положили в палату, где она продолжала получать IV жидкости, антибиотики и другие простые, но спасительные процедуры, которые начали делать еще в приемном покое ER.

Поздно ночью я ушел домой и вернулся к Марине рано утром, когда она еще спала. К моему огорчению, Марине по-прежнему было плохо – она была бледна и часто дышала. Я утешал себя мыслями, что нельзя ожидать слишком многого за такое короткое время. Вошедший в палату техник разбудил Марину, чтобы сделать ей анализ крови. Когда он ушел, моя жена слабо улыбнулась и сказала, что спала лучше, чем в предыдущую ночь. Наш разговор перебили два техника, которые ловко вкатили в палату рентгеновский аппарат, сделали рентген и ушли так же быстро, как и появились.

Вскоре пришел доктор Мэттис. Знающий, опытный, дружелюбный, заботливый, он всегда делал обход в самом начале рабочего дня. Иметь возможность быть осмотренным во время утреннего обхода – очень благоприятно для пациента, которому важно знать, что произойдет с ним в течение дня.

Осмотрев Марину, доктор Мэттис рассказал нам о результатах недавних тестов. Помимо признаков активного воспаления и снижения уровня гемоглобина, рентген показал, что пневмонические инфильтраты прогрессируют. Доктор Мэттис собирался назначить более сильные антибиотики внутривенно, и – основываясь на положительном опыте – сделать переливание крови, второе в жизни его пациентки.

Марина выздоравливала медленно, но, как и раньше, ее жизненная система в целом была сильной и выносливой. Во второй день её пребывания в больнице признаков ухудшения здоровья не было.

Будучи «образцовой пациенткой», которая никогда не забывала заботиться о своем здоровье, она спросила, нужно ли продолжать химиотерапию, пока она в больнице. Доктор пообещал связаться с ее онкологом и выяснить этот вопрос.

Вечером доктор Мэттис пришел со вторым обходом. Он говорил ранее с доктором Миллер, которая уверила его, что химиотерапию можно безопасно прервать на 10 дней.

– Вы уверены, что это не отразится на моем здоровье? – не скрывая беспокойства, спросила Марина, борец за свою жизнь.

– Не беспокойтесь, Марина, – уверенно заверил ее доктор. – Ваш доктор уверила меня четко и ясно, что это никак не отразится на течении вашего заболевания. Не переживайте.

Марина не скрывала своего облегчения. В наши дни существует огромное количество просветительных материалов относительно различных онкологических заболеваний. Но чего не хватает, так это разговора о главных универсальных принципах, позволяющих понять принципы лечения онкологических заболеваний. Чтобы не связывать себя ответственностью за возможные ошибки с прогнозами индивидуальных случаев, онкологи как могут уклоняются от обсуждения последующих поворотов заболевания. То, что само собой понятно онкологу, неизвестно непосвященному пациенту. Пациенты, которые желают получить полную информацию относительно их заболевания, имеют право этой правдой обладать. Вопрос Марины, можно ли прервать лечение, и ответ на него, который она должна была заранее знать, принадлежал к этой сфере. Другими словами, пациенты должны иметь четкое представление о том, что их ожидает в будущем.

На третий день госпитализации, несмотря на то что общее состояние Марины улучшилось, ее температура не падала, и у неё полностью отсутствовал аппетит. Безрезультатно я предлагал ей разную еду. Неоднократные попытки дать ей Ensure или другие высококалорийные напитки успехом не увенчались. Наконец, после многих проб и ошибок, мы выяснили, какие продукты Марина соглашалась есть. Это был дрожжевой хлеб, французский луковый суп с сыром и брокколи из местного ресторана Панера. От шоколадного мороженого Dove в умеренных порциях она почти никогда не отказывалась.

На четвертый день госпитализации Марине сделали переливание крови. Меня вновь впечатлили удивительные результаты, которые дала эта процедура. Через несколько часов после переливания уровень гемоглобина повысился с 8.0 г/дл до чуть выше 9.0 г/дл. Этого было достаточно, чтобы её тело вместо бледного приобрело нормальный телесный цвет. Когда поздно вечером я зашел в палату и увидел, что она погружена в чтение – ее любимое занятие – я получил наглядное подтверждение тому, что переливание крови эффективно возвратило ей энергию и силы.

Марину выписали на шестой день. Перед выпиской в палату зашел доктор Мэттис с таким выражением лица, словно он знает важную новость. Подойдя к Марине ближе, он вручил ей лист бумаги.

– Посмотрите только, через что вы прошли, Марина – сказал он, не пытаясь скрыть волнение. – Вы переболели не чем-нибудь, а гриппом типа А. Даже здоровые люди часто умирают от этой инфекции, а вам благополучно удалось выжить. Это значит, что вы очень сильный человек, Марина Цесис. Если вы смогли победить такой агрессивный вирус со всеми вашими проблемами, то вы доживете до 120 лет. Я могу только восхищаться сопротивляемостью вашего организма.

Марину выписали, снабдив рецептами на оральные антибиотики и на симптоматические средства.