Большую часть времени в хосписе я провел, сидя рядом с Мариной, неподвижно лежавшей на спине, на широченном матрасе. По многим причинам я почти никогда не ложился рядом с ней, чтобы обнять ее и дышать одним воздухом, мне это было эмоционально очень тяжело, и, кроме того, это бы означало, что я буквально прощаюсь с ней в то время, как к этому я все еще не был готов. Очевидно, искорки надежды все еще тлели во мне и потому разделить с ней эту постель, которая была предназначена для расставания с самым дорогим в жизни человеком, в моем воображении означало рвало последние нити моей иррациональной уверенности в том, что она еще будет продолжать жить. За два дня до последнего вздоха Марины, уже без сознания, она перестала сжимать в руке телефон. Я сидел рядом, и, нежно гладя ее руку и волосы, прислушивался к ее слабому дыханию. Потом, автоматически, не осознавая того, что я делаю, я встал со стула и лег на кровать рядом с ней, лежавшей на спине. Все еще продолжая не осознавать того, что я делаю, но подчиняясь подсознательному импульсу, я приподнялся и склонился над Мариной, лицом к лицу, пристально вглядываясь в такие до боли знакомые ее черты. И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Губы Марины приняли такую форму, словно она хотела меня поцеловать. К тому моменту, когда я понял, что происходит и приблизил к ней свое лицо, выражение поцелуя постепенно сошло с ее губ и ее лицо приняло прежнее выражение. Это был последний поцелуй моей все еще живой жены, последний поцелуй, память о котором люди уносят с собой в могилу.