Если существует что-то, способное вытащить меня из постели в два часа ночи, то это либо крупный гонорар, либо запутанное убийство, либо нестерпимое желание разгадать тайну, которая не дает мне спать.

Сейчас сработали все три фактора разом. Безрадостная перспектива рассказать Дорохову, что его любимые косточки подсунул кто-то с особой жаждой мести, а бонусом — труп реставратора с китайским ядом в крови, побуждала к активным действиям.

В доме напротив антикварной лавки Ли Чжана погасли последние окна. Ночная тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом редких автомобилей, заполнила пространство. Старинная улочка с купеческими домами, отреставрированными под торговые точки и галереи, казалась вымершей. Идеальное время для ночных гостей, не желающих заполнять журнал посещений.

Я поправила темную куртку, нахлобучила кепку поглубже, чтобы скрыть светлые волосы, и в последний раз осмотрела переулок через зеркальце заднего вида. Никого.

Пора.

Обойдя здание с торца, я оказалась у служебного входа. Замок оказался приличным, но не из разряда непреодолимых препятствий. Нехитрый набор отмычек — подарок Кирьянова на день рождения (со словами «чтобы ты хоть иногда пользовалась легальными методами проникновения») — позволил мне справиться с задачей за две минуты. Как всегда, я мысленно благодарила полковника за его предусмотрительность и чувство юмора.

Внутри лавки царил полумрак, лишь слабый свет уличных фонарей проникал сквозь витринные стекла, создавая причудливые тени. Воздух пах сандалом, какими-то травами и тонким ароматом зеленого чая. Я включила маленький фонарик, пряча луч в ладони.

Основной зал выглядел как музей восточного искусства — стеклянные витрины с фарфоровыми фигурками, свитки с каллиграфией на стенах, лакированные шкатулки на резных подставках. Все сверкало безупречной чистотой, словно хозяин лавки проводил здесь уборку со священной скрупулезностью.

Но не это меня интересовало. Мне нужны были ответы, а они редко лежат на витрине.

За тяжелой ширмой с изображением журавлей обнаружилась неприметная дверь, ведущая в подсобные помещения. Замок поддался не так легко, как входной, но настойчивость и хорошая отмычка творят чудеса.

Подсобка оказалась намного просторнее, чем я ожидала. Похоже, она занимала половину площади всего здания. И если внешняя часть лавки выглядела как картинка из глянцевого журнала о восточном искусстве, то здесь царил идеальный, почти хирургический порядок мастерской.

Я аккуратно осветила пространство лучом фонарика. По правой стене тянулись стеллажи с аккуратно расставленными инструментами, баночками, коробочками с подписями на китайском. Вдоль левой стены — длинный рабочий стол с идеально выстроенными по размеру кистями, резцами, какими-то специальными приспособлениями. У дальней стены обнаружился небольшой гончарный круг и печь для обжига.

Но мое внимание привлекло нечто другое — второй рабочий стол, стоящий перпендикулярно к основному. На нем расположились чертежи, схемы и… деревянная заготовка многогранника, как две капли воды похожая на гадальные кости Дорохова. Точнее, на одну из костей.

— Кажется, я только что нашла источник поддельных артефактов, — пробормотала я, разглядывая тончайшие детали резьбы.

Работа мастера была безупречной. Если не знать, что держишь в руках новодел, различить оригинал и копию было бы невозможно даже специалисту. Это не просто мастерство — это искусство высочайшего уровня. Чен Ли или его дядя явно унаследовали не только знания, но и редкий талант древних мастеров.

Я сделала несколько снимков на телефон, стараясь зафиксировать все детали. Затем переключила внимание на бумаги, лежащие рядом.

Большая часть записей была на китайском, но схемы говорили сами за себя. Здесь были чертежи японского веера Крутовской, статуэтки божества здоровья Гордеева и, конечно, гадальных костей Дорохова. К каждому артефакту прилагались подробные записи о составе материалов, методах состаривания и, что самое удивительное, точные даты. Судя по ним, подготовка к этой изощренной мести началась более года назад.

Значит, освободившись, Чен Ли не бросился сломя голову мстить обидчикам, а методично, шаг за шагом, готовил идеальный план возмездия. Это многое говорило о его характере: терпеливый, скрупулезный, неторопливый… и оттого вдвойне опасный.

В дальнем углу мастерской почти незаметный за стеллажом стоял небольшой сейф. Старый, но надежный. С ним мои отмычки вряд ли справились бы, но, к счастью, рядом на столике лежала стопка блокнотов в кожаных переплетах. Я взяла верхний.

Записи на китайском — почерк мелкий, аккуратный. Мне это ни о чем не говорило, но мой телефон был готов сделать еще несколько снимков. Листая страницы, я вдруг заметила знакомые символы — те же самые, что были на записке в кармане Лаптева. Я не знала значения, но совпадение было очевидным.

Внезапно мои размышления прервал едва уловимый звук — будто где-то скрипнула половица. Я мгновенно погасила фонарик и замерла, прислушиваясь. Тишина. Возможно, просто старый дом пошевелил костями.

Но интуиция уже вопила на все лады, что пора уносить ноги. Я мельком осмотрела остальную часть мастерской, заглянула в маленькую комнатку, служившую, видимо, местом для отдыха. Там стояли узкая кушетка, небольшой столик с чайными принадлежностями и простая тумбочка. На стене висела фотография молодого человека в академической мантии — того самого, которого я видела на фото в магазине. Чен Ли, сын покойного антиквара и приемный сын Ли Чжана, выпускник престижного университета, проведший десять лет в колонии строгого режима.

Я уже собиралась уходить, когда взгляд зацепился за край книги, выглядывающей из-под подушки на кушетке. Это оказался потрепанный томик в мягкой обложке — личный дневник, судя по датам и почерку, который велся на протяжении многих лет. Большая часть записей была на китайском, но встречались и фрагменты на английском и даже на русском. Пролистав несколько страниц, я с удивлением обнаружила, что русские записи становились все чаще ближе к концу дневника.

Не раздумывая, я сунула книгу во внутренний карман куртки. Чтение чужих дневников — занятие, конечно, неэтичное, но, когда речь идет о расследовании убийства, этические соображения временно отступают на второй план.

Я осторожно вернулась к входной двери, вслушиваясь в каждый шорох. По-прежнему тихо. Заглянув в щель между шторами, я убедилась, что улица пуста, и выскользнула наружу. Замок защелкнулся за моей спиной.

Уже добравшись до машины, я позволила себе выдохнуть. Странное ощущение не покидало меня — словно я только что прикоснулась к чему-то значительно большему, чем просто месть за старую обиду. За всем этим стояла история, корни которой уходили глубже, чем просто судебный процесс десятилетней давности.

Уже сев в машину, я поймала за хвост осторожную мысль. Кто-то что-то мне говорил очень и очень интересное. Только я это что-то упустила. И что же?..

Так, ага. Элизабет Крутовская в своем истеричном раздрае упоминала о том, что Дорохов встречался с каким-то китайцем. Она мельком видела эту сцену. И было сие на нейтральной территории — у торгового центра.

Я набрала номер Гарика и попросила его, если вдруг у него появится возможность, добыть для меня записи с камер у торгового центра. Все-таки журналисты — это особая категория людей, и знакомых, приятелей, друзей у них по всему городу натыкано. И поехала наконец домой, разбираться с полученными не вполне законным путем бумагами.

— Ты вообще представляешь, который час? — Сонный голос Ленки-француженки в телефонной трубке звучал так, будто я разбудила не подругу, а голодного медведя в середине зимней спячки.

— Ленка, милая, у меня к тебе дело государственной важности, — я старалась говорить максимально убедительно.

— В четыре утра все дела имеют государственную важность только для президента и рожениц, — проворчала она. — Ты точно не беременна?

— И президентом точно не стала, — парировала я. — Но у меня есть китайский дневник, который нужно перевести.

— Стоп. — В ее голосе появились нотки недоверия. — С каких пор я стала специалистом по китайскому? Я преподаю французский, если ты забыла.

— А еще до этого ты четыре года жила в Шанхае и преподавала там русский и французский. И именно ты мне хвасталась, что даже научилась читать по-китайски, чтобы уметь заказывать еду, где нет меню на английском.

В трубке повисла пауза.

— Таня, я тебя ненавижу. За то, что ты все помнишь, и за то, что звонишь в такую рань. Я приеду через час. Но ты должна будешь меня кормить. И кофе. Много кофе.

— Обещаю королевский завтрак. С круассанами.

— С французскими круассанами в нашем городе? Ты меня смешишь! — фыркнула Ленка. — Но я согласна на яичницу и самый крепкий кофе, какой у тебя есть. И, кстати, я что-то не слышу слова «пожалуйста».

— Пожалуйста, о великая знатокища китайской грамоты! — я изобразила подобострастный тон. — Спаси бедную частную детективщицу от позора незнания иероглифов!

— Ладно, уговорила. — Ленка зевнула так громко, что я невольно отодвинула трубку от уха. — Но клянусь, если это окажется просто списком ингредиентов для китайской лапши, я придушу тебя собственными руками.

— Это дневник человека, который, возможно, убийца. Или жертва. Или и то и другое. Так что точно интереснее рецепта лапши.

— Ты всегда знаешь, как заинтриговать девушку, — хмыкнула Ленка. — Жди.

Ровно через час раздался дверной звонок. Ленка стояла на пороге взъерошенная, в огромных солнцезащитных очках, несмотря на предрассветный час, и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

— Надеюсь, ты понимаешь, что мой китайский, мягко говоря, не академический, — проворчала она, снимая очки и проходя на кухню, где уже витал аромат свежесваренного кофе. — Я смогу перевести общий смысл, но не жди от меня литературных изысков и тонкостей.

— Главное, чтобы был понятен смысл. — Я поставила перед ней чашку дымящегося кофе. — Мне нужно понять, о чем там речь.

Ленка сделала несколько глотков кофе, поморщилась, добавила еще сахара и только потом взяла дневник, который я положила перед ней.

— Тут много страниц, я не смогу все перевести за раз, — предупредила она, бегло пролистывая книгу. — Но давай начнем с тех записей, что кажутся тебе наиболее важными.

Я указала на страницы с недавними датами, а также на те, где упоминалось имя Дорохова — это было написано латиницей и выделялось среди китайских иероглифов.

Ленка углубилась в чтение, попутно отправляя в рот куски яичницы с тостами, которые я ей приготовила. Временами она хмурилась, что-то бормотала себе под нос, иногда листала назад, сверяя отдельные фразы.

— Ну в общих чертах я поняла, — сказала она наконец, откладывая дневник. — Это история мести. Долгой, тщательно спланированной мести человека, который потерял все.

— Автор — Чен Ли?

— Думаю, да. В дневнике он часто упоминает своего отца — «ба-ба» — и оплакивает мать — «ма-ма». Судя по всему, его мать покончила с собой, когда его или его отца осудили — тут не очень понятно.

Я кивнула. Это совпадало с информацией, полученной от Венчика Аякса, и с тем, чем поделился со мной Ли Чжан.

— Здесь много страниц посвящено тюремному заключению, — продолжила Ленка. — Довольно мрачное чтение. Но интересно, что он не озлобился в привычном смысле. Он пишет о своем заключении как о периоде… как бы это перевести… «внутреннего созревания замысла».

— Звучит поэтично для человека, планирующего месть, — заметила я.

— Восточная философия, — пожала плечами Ленка. — В какой-то момент он начинает цитировать древние трактаты о справедливости и каре. Тут есть интересная фраза… — Она перелистнула несколько страниц. — Вот: «Наказание должно отражать преступление. Они украли мою судьбу — я заберу их удачу. Они уничтожили мое имя — я разрушу их репутацию. Они отняли мою свободу — я лишу их уверенности в завтрашнем дне».

Я поежилась. Было что-то глубоко пугающее в этой размеренной, почти ритуальной ненависти.

— Дальше идет план, — продолжила Ленка. — Кажется, он начал его составлять еще в тюрьме. Здесь упоминаются все фигуранты твоего дела: Дорохов, Ветров, Лаптев, Крутовская, Гордеев. У каждого своя характеристика и слабое место.

— И все они были связаны с тем судебным делом десятилетней давности?

— Да, судя по записям. Дорохов был главным обвинителем, утверждавшим, что купил у Чена подлинники, а получил подделки. Ветров — судьей, вынесшим приговор. Лаптев — экспертом, подтвердившим обвинения. А Крутовская и Гордеев, похоже, были понятыми или дополнительными свидетелями, подтвердившими версию Дорохова.

— Но главное — что произошло после суда, — задумчиво произнесла я. — Они как-то поделили коллекцию отца Чена между собой? — Крутовская мне говорила, что большая часть досталась Дорохову. Но этого я озвучивать Ленке не стала. — Или он не в курсе?

Ленка снова перелистала страницы.

— Здесь есть об этом. «После несправедливого приговора моему сыну я не мог оставаться в стране, где нас предали те, кого мы считали друзьями. И дом, и большую часть коллекции у меня конфисковали». Это, видимо, запись отца, вклеенная в дневник сына.

— Значит, коллекция действительно перешла к Дорохову и его приспешникам, — кивнула я. — Но почему Чен считает себя невиновным? Здесь есть что-нибудь об этом?

— Да, много. Он пишет, что никогда не занимался подделками. Его обвинили в том, что он продавал копии своих работ как оригиналы древних свитков, но он утверждает, что всегда честно объявлял свои работы копиями и брал за них соответствующую цену.

— То есть его подставили?

— Похоже на то. Он пишет: «Они организовали все так, чтобы завладеть коллекцией отца. Дорохов знал, что я всегда точно указываю, какие из работ являются копиями. Но ему нужен был предлог, чтобы отобрать наши древности».

Я задумчиво помешала остывший кофе.

— А что насчет убийства реставратора? Есть какие-то упоминания?

Ленка покачала головой.

— Прямых признаний я не вижу. Но тут есть страшная фраза о том, что «предатель уйдет первым». Это совпадает с запиской, найденной при теле, верно?

— Да, точное совпадение, — кивнула я. — Что-нибудь еще о методах мести? О ядах, например.

— Есть целый раздел, посвященный… — она запнулась, подбирая слова, — ритуалу «бянь мин». Насколько я понимаю, это что-то вроде «изменения судьбы» через подмену важных предметов. Он детально описывает, как создавал идеальные копии артефактов, считавшихся талисманами удачи, и как планировал заменить их, чтобы лишить владельцев потока счастливой судьбы.

— Суеверия, — пробормотала я.

— Не совсем, — возразила Ленка. — Он вполне рационально объясняет, что ожидаемый эффект основан не на мистике, а на психологии. Человек, убежденный, что потерял свой талисман удачи, начинает сомневаться, совершает ошибки, принимает неверные решения. Это самосбывающееся пророчество.

Я задумалась. Это звучало логично. Крутовская потеряла деньги на инвестициях, Гордеев слег с болезнью, профессор Ветров лишился гранта… И все это после подмены их талисманов.

— А про ядовитые вещества что-нибудь есть? — спросила я.

Ленка снова пролистала страницы.

— Вот здесь есть упоминание каких-то составов… — Она нахмурилась, вчитываясь в иероглифы. — «Средство для состаривания бумаги, средство для патинирования бронзы, снадобье для исправления души предателя…» Последнее звучит угрожающе, но конкретный состав не указан.

— Какие еще детали о плане мести ты можешь перевести?

Ленка перелистнула еще несколько страниц.

— Здесь есть записи о том, как он следил за всеми участниками заговора против него. Похоже, он провел месяцы, изучая их привычки, распорядок дня, маршруты… — Ленка вдруг остановилась, вглядываясь в одну из страниц. — О, тут что-то интересное. Слушай: «Сегодня Дорохов нанял нового детектива — женщину. Похоже, он начал что-то подозревать. Нужно ускорить план».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Когда датирована эта запись?

— Три дня назад, — ответила Ленка.

— В день, когда я взялась за это дело. Он знает обо мне, — медленно произнесла я. — Но откуда? Я не афишировала свое участие, Дорохов клялся, что никому не говорил о моем расследовании.

— Может, у него есть информатор в окружении Дорохова? — предположила Ленка. — Или…

— Или он следит за Дороховым настолько пристально, что заметил меня, когда я приходила к нему домой, — закончила я за нее. — В любом случае это меняет расклад. Я думала, что я охотник, а оказалось, что я тоже фигура в его игре.

Ленка перевернула страницу.

— Здесь еще кое-что, — нахмурилась она. — «Женщина-детектив может стать помехой или союзницей. Нужно присмотреться к ней внимательнее». И еще: «Возможно, она станет свидетелем справедливости. Той, кто расскажет правду, когда все закончится».

Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Чен Ли не собирался меня устранять. Он хотел, чтобы я стала свидетелем его мести — летописцем его триумфа. Это было странно льстиво и одновременно пугающе.

— А что насчет дяди? — спросила я. — Ли Чжан участвует в мести?

— Судя по записям, дядя знает о плане, но не одобряет его, — ответила Ленка. — Тут много их диалогов, где Ли Чжан призывает к прощению и смирению, а племянник настаивает на восстановлении справедливости. Классический конфликт поколений.

Я снова подумала о ночном визите Ли Чжана. Он приходил предупредить меня — не угрожать, а именно предостеречь от вмешательства. Он хотел уберечь меня от опасностей, в которые я могла попасть, расследуя это дело.

— Последние записи особенно тревожные, — продолжила Ленка, перелистывая страницы в конце дневника. — Он пишет: «Время приближается. Круг начинает замыкаться. Все фигуры на доске расставлены, включая новую — женщину-детектива. Теперь можно начинать финальный акт представления».

— Когда датирована эта запись?

— Вчера, — ответила Ленка.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар. «Финальный акт» — это могло означать что угодно, от еще одного убийства до публичного разоблачения. Но что бы это ни было, оно должно было произойти в ближайшие дни или даже часы.

— Есть еще что-нибудь о его ближайших планах? — спросила я.

Ленка перелистнула последние страницы.

— Немного. Здесь упоминается какое-то место — «Дом, где началась тьма». И дата — завтрашний вечер. Похоже, он готовит какое-то финальное действие.

— «Дом, где началась тьма…» — повторила я. — Это может быть заброшенный особняк, который принадлежал его семье до ареста?

— Возможно, — кивнула Ленка. — В дневнике есть упоминания о доме с «красной крышей и белыми колоннами», где его семья жила до трагедии.

По описанию я поняла, что это тот самый особняк на Ольховой, 17.

— Ленка, ты настоящий спаситель, — искренне сказала я. — Теперь многое встает на свои места.

— Я чувствую, что помогла тебе докопаться до очень неприятной истории, — она нахмурилась. — Этот парень, Чен Ли — он опасен?

— Сложно сказать, — я задумалась. — Если он убил Лаптева, то определенно да. Но если смерть реставратора — дело рук кого-то другого… Пока не знаю. Он, безусловно, умен, расчетлив и полон решимости, но это необязательно делает его убийцей.

— А что ты собираешься делать дальше? — спросила Ленка, допивая остывший кофе.

— Думаю, мне стоит нанести визит Чену Ли, — решительно ответила я. — Пора посмотреть друг другу в глаза.

— Звучит опасно, — нахмурилась Ленка.

— Потенциально, — согласилась я. — Но менее опасно, чем оставаться в неведении о его планах. К тому же у меня есть страховка, — я похлопала по карману, где лежал дневник. — Думаю, он сильно удивится, когда узнает, что я знаю о нем гораздо больше, чем он предполагал.

Ленка покачала головой.

— Береги себя, Таня. Этот человек десять лет своей жизни посвятил планированию мести. Он не тот, с кем можно играть.

— Я не собираюсь играть, — серьезно ответила я. — Я собираюсь выяснить, кто убил реставратора и кто действительно виновен в том давнем деле. Справедливость должна восторжествовать, даже если для этого потребуется нарушить пару законов.

— Ты сейчас говоришь как этот Чен, — тихо заметила Ленка.

Я замолчала. Она была права — в моих словах звучала та же одержимость довести план до конца. Но только ради правды, а не мести.

— Хорошо, — наконец я кивнула и улыбнулась. — Завтра в семь вечера я у него в гостях. Спасибо, Ленка. Без тебя я бы шла совсем вслепую.

Ленка кивнула, устало улыбнулась и встала.

— Знаешь, Таня, будь осторожна. Он умен и скрупулезен. Но… кто, если не ты, разложит все по полочкам?

Я подхватила ее взгляд.

— Я не позволю очередному невиновному сесть за решетку. Завтра решается не только его судьба, но и моя — ведь теперь я тоже стала фигурой в его дневнике.

Ленка мотнула головой.

— Ладно. Я пойду. Пусть это будет нашей маленькой тайной.

Она ушла, прихлопнув за собой дверь. Я осталась одна, слушая, как щелкает замок, и мысленно прошлась по всему увиденному в мастерской. Чертежи, гончарный круг, дневник — все говорило о тщательно выстроенной мозаике мести.

Я поставила пустую кружку из-под кофе в раковину, выключила свет и подошла к зеркалу в прихожей. Я глубоко вдохнула ночной воздух.

«Послезавтра восемь вечера, — прошептала я себе. — Заброшенный дом с красной крышей и белыми колоннами…»

А завтра мне предстоит найти Чена Ли и поговорить с ним начистоту. День предстоящей встречи обещал стать переломным. Я знала: если Чен Ли действительно готов поведать мне финал своего плана, у меня будет лишь один шанс — вытащить из него правду и не стать пешкой в чужой игре.

С последним взглядом на только начавший просыпаться город я тихо прошептала:

— До завтра, Чен Ли. А точнее, до сегодня.