Как оказалось, большую часть израсходованных боеприпасов можно было пополнить за счет имевшегося в посольстве запаса — оставшегося от ретировавшегося охранения из местных, но даже с учетом этого оставалось только надеяться, что их действительно достанет.

Противник, получив «по носу», никаких действий не предпринимал, и потому Кошелев принял решение: оставить наблюдателей, а весь остальной личный состав переместить в коридор здания и уже там произвести комплектование боеприпасами. На случай экстренной ситуации из коридора первого этажа имелось целых четыре выхода-входа.

Забивавшего опустевшие магазины Кошелева отвлек писк радиостанции, вызывал начальник охраны:

— «Родина» вызывает «Кипариса», «Борца», прием.

— «Кипарис» на приеме, — отозвался Кошелев, успешно впихивая в магазин тридцатый патрон.

— Всем командирам прибыть на совещание к послу, через пять минут, — холодно сообщил Роман Георгиевич.

— Принял, — отозвался Кошелев и вслушался в эфир, ожидая подтверждения полученной команды от капитана Бойкова, но тот молчал.

— Ни ответа, ни привета, — под нос себе пробормотал старший лейтенант и вдруг сообразил, что до этого момента совершенно забыл про ротного, а ведь с самого начала боя и до последнего выстрела от него не поступало никаких указаний.

— А где… — Аркадий начал оглядываться по сторонам, будто всерьез рассчитывал найти в заполненном разведчиками коридоре потерявшегося Бойкова, но тот среди заряжавших магазины и забивавших патронами ленты не обнаружился.

— Ротного кто видел? — спросил Кошелев у окружающих. Никто не ответил, и он повторил вновь, значительно громче: — Ротного кто видел?

— Да вроде не пробегал… — пожал плечами Юрцев.

Старший лейтенант взялся за радиостанцию:

— «Кипарис», «Кипарис», вызывает «Борца», «Кипарис» вызывает «Борца», — повторил он несколько раз, прежде чем вспомнил о печальной участи, постигшей рацию Бойкова. Мысленно чертыхнувшись, Аркадий обратился к Юрцеву:

— Эд, отыщите ротного. Скажите: пусть в темпе рысит на совещание к послу.

— Кондрат, — вместо ответа Юрцев сразу перешел к делу, — где комната Бойка, знаешь?

Вынужденный отвлечься от оживленного спора со Степанчуком, Кондратьев недовольно кивнул.

— Дуй к нему, скажи: к послу пусть идет на совещание. Бегом чтобы бежал. Только разбуди его, — Юрцев усмехнулся, — а то атаку проспал, еще и совещание проспит.

— Разбужу, — пообещал Кондратьев. Меж тем Кошелев сунул магазин в разгрузку и махнул рукой Банникову:

— Петрович, пошли.

Капитан Бойков, прибывший в комнату для совещаний последним, выглядел осунувшимся и злым. Будто не заметив своих подчиненных, он плюхнулся на ближайший стул и, видимо помня о предыдущем конфузе, все время, пока шло совещание, хранил пристыженное молчание.

Посол отсутствовал, и как само собой разумеющееся, возглавил это собрание Глазунов.

— Садитесь, — любезно предложил он присутствующим. И дождавшись, когда стихнут звуки отодвигаемых стульев, начал, как говорится, с ходу в карьер:

— Мы только что получили радиограмму, — понуро сообщил Евгений Иннокентиевич, — четвертый армейский корпус остановлен на подступах к столице, часть его уничтожена, часть разбежалась, но большинство личного состава с вооружением и техникой перешло на сторону Временного правительства. По-видимому, не обошлось без предательства среди командного состава. — И добавил, слегка переврав старую поговорку: — Золотой осел взял очередную крепость.

«И интересно, откуда у этих оборванцев мог взяться «осел с двумя торбами золота»?» — мысль, мелькнувшая в голове у прапорщика Банникова, дальнейшего продолжения в рассуждениях не получила, ибо Глазунов окинул всех собравшихся взглядом и спросил:

— Есть предложения?

Банников поднял руку, но начал говорить, не дождавшись одобрения.

— Насколько я понимаю, помощи нам ждать больше неоткуда. Следовательно, захват посольства — всего лишь вопрос времени. И этого времени у нас не много, так?

— Верно, — не стал отрицать очевидного Евгений Иннокентиевич.

— Тогда без вариантов.

— А именно?

— Надо прорываться и делать это срочно, пока не стало слишком поздно.

— У кого есть возражения?

— Думаю, Петрович прав, — поддержал Банникова группник, — направление прорыва определить не сложно — то, по которому мы ехали. Следовательно, маршрут известен, БТР столкнем джипом, не достанет мощности двигателя, поможем руками — поверхность улицы ровная, справимся. Главное, создать массированный огневой вал. Техники для транспортировки у нас достанет, даже с учетом лежачих раненых. Придется потесниться, но думаю, разместиться мы сможем все.

— Не пойдет, — возразил Глазунов, — мы не сумеем полностью нейтрализовать живую силу противника. Мятежников слишком много. На открытой технике нас перестреляют как воробьев. Надо иметь хотя бы минимальную защиту для двигателей и личного состава. Понятно, что гражданский персонал поедет на бронированной машине, но если у нас будут дополнительные потери, то их просто некому станет сопровождать. Надо бы раздобыть несколько приличных листов толстого металла, но где?

— У нас есть подходящий материал, — вдруг сообщил начальник охраны посольства Роман Георгиевич Казимиров, — в кабинете спецрадиосвязи во всю стену шкафы-сейфы, изготовленные из броневых листов.

— Но это все-таки помещение для хранения документов особой важности и секретной шифровальной аппаратуры, — заметил один из присутствующих на совещании секретчиков.

— Полно тебе, Леонидыч, — отмахнулся от него Казимиров, — ты поди вчера все секретные бумаги сжег, а сегодня сжевал последнюю шифровальную технику. И скажи, что, не так? Да и кому нужны твой кабинет и твои сейфы, если нас отсюда вышибут?

— Ну, я… — начал было оправдываться тот, кого назвали Леонидовичем, затем кивнул, — хорошо, разламывайте хоть все и забирайте.

— Еще идеи есть? — на правах старшего спросил Глазунов. Банников отрицательно помотал головой, остальные промолчали, — тогда, Роман Георгиевич, берите своих людей и приступайте.

— Нам бы парочку сварщиков, и вообще, люди не помешают. Металл все-таки тяжелый. Мы когда шкафы устанавливали, натаскались. В кабинете резать на листы не будешь.

— Сварщиков найдем, — пообещал Кошелев, — и еще четверых бойцов дадим в помощь.

— Нормально, спасибо, — поблагодарил начальник охраны.

— Роман Георгиевич, только поторопитесь. И вот еще один нерешенный вопрос: что будем делать с погибшими? Даже если бы мы оставались здесь, их нельзя больше хранить в подвале, они начали разлагаться. Там скоро станет невозможно дышать, а мы переместили в подвал раненых.

— Что делать? С собой точно не возьмешь, — Вадим понял невысказанный намек и потому продолжил мысль Глазунова: — Надо похоронить здесь. Вот только вопрос — где? Копать могилы на газоне? Во-первых, в любой момент враг может подтянуть пушки и начаться артобстрел, во-вторых, местность с таким объемом вырытого грунта наспех как следует замаскировать не удастся. А я очень удивлюсь, если победители не захотят поглумиться над поверженным противником. Не хочу, чтобы парней ждала такая участь. Предлагаю захоронить убитых в подвале, а затем обрушить здание методом подрыва.

— Следовало похоронить убитых во дворе, пока позволяла обстановка, — вмешался в разговор секретчик, на него шикнули, и он заткнулся.

— Над вопросом варварской эксгумации я как-то не подумал, — Глазунов почесал подбородок. — Получается, остается только подвал? Вот только сделать это довольно проблематично.

— Проблематично? — опять встрял секретчик-шифровальщик. — Да и какая разница, где копать?

— Разница? — Глазунов усмехнулся. — Вы не понимаете разницу между газоном и бетоном? В подвале бетонный пол! — он потряс в воздухе пальцем, — и его придется долбить кирками. А людей мало, и я понимаю — они вымотались.

Банников поднял руку:

— У нас имеется тротил. Можно попробовать.

— А здание мы не обрушим? — Евгений Иннокентиевич задумался.

— Используем небольшие заряды, разрушим верхнее покрытие, затем углубим лопатой и кирками. Спрячем тела, и когда будем уходить, подорвем несущие опоры.

— А взрывчатки хватит?

— Хватит, — заверил Кошелев.

— Тогда за работу, — потребовал Глазунов, давая понять, что совещание окончено.

— Альберт! — супруга посла решительно влетела в кабинет сидевшего за столом мужа. — У меня кончаются антибиотики! Троим раненым требуется операция. Я не хирург, ты знаешь. Их необходимо эвакуировать. Срочно, — глаза Любови Алексеевны метали молнии. Исхудавшая, с заметными синяками под глазами, она тем не менее в этот миг напоминала разгневанную валькирию.

— Это не в моих силах, — голос посла прозвучал отстраненно, — и вообще, у меня нет времени.

— У тебя нет времени? — вскричала Любовь Алексеевна, — у тебя всегда на меня не хватало времени!

— У меня совещание, — холодно пояснил посол.

— Так перенеси! — потребовала его супруга.

— Оно срочное. Это касается всех нас.

— Всех нас? А меня с сыном ты не включаешь в это число? — Любовь Алексеевна потрясла в воздухе сжатыми кулаками. — Киселев, ты хоть раз можешь позаботиться о сыне, а не только о самом себе?

Посол чертыхнулся, потянувшись рукой вперед, нажал кнопку стоявшего на столе прибора, громко сказал:

— Проводите совещание без меня, — и отключился, поднял глаза на стоявшую перед столом супругу. — Что ты хочешь? — пауза. — Присядь.

— Не хочу я тут сидеть, — резко огрызнулась она и тут же опустилась, скорее даже плюхнулась в стоявшее рядом кресло, и сразу превратилась из вестницы войны в усталую и далеко не юную женщину. — Как я измучилась, — устало сообщила она. — Мне страшно. Мы все здесь и умрем?

— Люба, ты с ума сошла?! — взревел посол.

— Да, сошла. Я сошла с ума, а идущая за окнами война — это все мои фантазии, — женщина закрыла глаза руками. — Я так боюсь за нашего сына!

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — начал утешать посол, но даже не попытался встать из-за стола и подойти к готовой расплакаться женщине.

— Ничего хорошо не будет. Ты думаешь, я не в курсе, что правительственные войска разбиты и ждать помощи неоткуда?

— Кто тебе сказал? Это же тайна!

— Не смеши, Альберт, — устало отмахнулась Любовь Алексеевна. — Какая может быть тайна среди запертых в тесной ловушке индивидуумов? Все уже все знают.

Услышав такое заявление, Киселев вскипел:

— Я лишу наших шифровальщиков премий!

— Думаю, если у тебя в будущем еще останется такая возможность, они будут только рады, — жена посла грустно усмехнулась, — значит, выжили.

— Не говори ерунды! — вспылил Альберт Моисеевич, но, видимо, вспомнив о своих дипломатических навыках, смягчился: — Да, мы попали в пренеприятное положение и пока не в состоянии переломить складывающуюся ситуацию, но наше правительство постоянно осуществляет мониторинг обстановки и уже в ближайшее время…

— Прекрати! Прибереги это для таких же бюрократов, как и ты. Какая я все же дура, что согласилась поехать с тобой в эту дыру. Зачем поддалась на твои уговоры, если развод был делом вполне решенным? — Любовь Алексеевна живо вспомнила сцену, когда застукала супруга в постели с его же секретаршей. Как он испугался — развод если бы и не ставил окончательной крест на его дипломатической карьере, то с уже почти решенным назначением на должность посла следовало распрощаться. «Люба! — едва ли не со слезами на глазах умолял он ее. — Прости! А коли не можешь простить, то не разрушай будущее нашего сына. Ради Вениамина мне нужна эта должность! Нужна, пойми! Сын посла всегда лучше, чем сын советника, пусть даже и старшего». Тогда она согласилась на фиктивность их взаимоотношений, и вот теперь несказанно корила себя за это.

— Это было обоюдное решение, — возразил посол.

— Нет, это было твое решение, твое желание. Тебе следовало жениться на своей Анфисе! — выкрикнула она с ненавистью.

Альберт Моисеевич тяжело вздохнул:

— Сколько я же должен просить у тебя прощения?

— Такое не прощают, — голос ее потух. — Какая же я дура…

— Ты не дура, — машинально возразил Киселев.

— Дура и есть, — не согласилась Любовь Алексеевна, — зачем я поехала с тобой? Зачем потащила сюда моего Веню?

— Все, что мы делали, мы делали ради сына.

— Ради сына? Да тебе на сына плевать. Ты даже не знаешь, где он сейчас находится. Для тебя главное — карьерный рост. Шаг к Олимпу. Если случится нечто ужасное с нашим сыном — это будет моя и твоя вина. Ради сына, говоришь? То, что происходит вокруг, ради сына? — она почти плакала. — Это ты виноват, это ты, ты просил, чтобы не подавала на развод, ты хотел заполучить это проклятое место!

— Мы не могли предугадать подобного, — Киселев указал рукой за стены здания.

— Ты должен был отказаться от подобного назначения! Ты не мог не предполагать. А я дура. Дура, что согласилась!

— Не кори себя. Все образуется.

— А если здесь все и закончится? Что, если мы действительно умрем здесь? — Она встала, не таясь, смахнула со щек слезы. Он посмотрел ей прямо в глаза и не нашелся что ответить.