ни в Императорском дворце, ни в Муромати Дэндо, никто, ничто, никогда и ни в малейшей степени, даже бесконечно образованный советник Сёгуна, Нидзё Ёсимото, и даже не сам Асикага Ёсимицу, что Дзэами не был одним из многих, не просто исполнителем саругаку, чья звезда взошла и затем закатилась, нет, совсем нет, он создал Но, он вызвал к жизни и определил новую форму существования: он не создал театр, потому что Но - это не театр, а более высокая, если не самая высшая форма существования, когда человек, посредством развитой чувствительности, уникальной интуиции и гениальной интроспекции, компетентности глубокого взаимодействия с традицией высшего порядка, создает революционные формы, никогда ранее не испытанные, и тем самым возвышает все человеческое существование, возвышает целое на очень высокий уровень; и вот эта ситуация, этот смертный приговор: потому что человеческое существование держит свои собственные потребности на очень низком уровне, они всегда были на очень низком уровне и будут держаться на очень низком уровне во веки веков, ибо человеку просто не нужно ничего, кроме полного желудка и полной копилки, он хочет быть животным, и нет силы, которая могла бы переубедить его или порекомендовать что-либо другое, и так хитер человек, что он инстинктивно чувствует, когда что-то или кто-то хочет вытеснить его с того места, где желудок и копилка — единственное, что имеет значение; не нужно, отвечает он на более высокие вызовы, можешь взять свой совет и засунуть его себе в грязную задницу, если он должен выражаться грубо, и в таких случаях он выражается грубо, дворянин он или простолюдин, все одно и то же, пусть ходят и жеманятся, важничают в любое время и по любому поводу, но он все равно не встанет из-за обеденного стола, и никто не сможет оторвать его от чудес копилки, если желудок и копилка полны, то ему больше ничего не нужно, оставьте его уже в покое,

более того, он не понял бы, даже если бы у него были добрые намерения, он все равно никогда не смог бы понять то, что велико, то, что превосходит его до такой степени, что у него нет ни малейшей надежды на понимание, а значит, и почтения, так что Зеами должен был уйти, думал Зеами, сидя на валуне, и любой мог бы казнить его, размышлял он, перекатывая ногой туда и сюда небольшой камешек; затем однажды он попросил у слуги разрешения пойти на прогулку по острову, особого разрешения не требуется, был ответ, в соответствии с приказом регента, что он может ходить, где пожелает на острове, поэтому он немедленно отправился в путь, поскольку погода была хорошей, и он разыскал Куроки Госё Ато, местопребывание изгнанного великого императора; он склонил голову перед памятью своего предшественника, он возложил цветы у первой колонны, с правой стороны входа в остатки здания; затем в другой день солнце снова светило приятно, не слишком жарко, но свет проникал именно так, птицы были особенно оживлены, он отправился верхом со своим эскортом в святилище Хатиман, где Кёгоку Тамэканэ, великий поэт и министр, жил во время своего изгнания, и хотя он почитал его и считал творчество Тамэканэ поистине великим, в то же время он очень заинтересовался, услышав легенду, которая ходила среди жителей острова, согласно которой хототогису, кукушка, которую можно было услышать отовсюду, была здесь, и только здесь, молчаливая, он не хотел больше слышать эту легенду, хотя в его свите было много тех, кто, добравшись до этого места, немедленно хотел рассказать ее снова, так что он позволил некоторым из них сделать это, но он хотел услышать не саму историю, а то, как хототогису не поет в этом месте; и на самом деле это было так, он стоял перед святилищем, он молился, затем он отошел в сторону, чтобы послушать, как хототогис не поет, и это было так, хототогис молчал вокруг святилища, не было слышно ни одного звука от кукушки, и что касается

увидев кукушку, он увидел только одну, за которой, однако, наблюдал очень долго, и люди, сопровождавшие его, не могли понять, что он делает с этой птицей так долго, птица на ветке не двигалась, также как и Зеами, когда процессия к лошадям замерла, он смотрел, он действительно смотрел долго, затем птица наконец полетела в гущу деревьев, почтенный господин кое-как — с посторонней помощью — мучительно забрался в седло, и они быстро вернулись домой, и в ту ночь он не спал ни единого мгновения, он пытался заставить себя, но это совсем не работало, сон не приходил к нему, он смотрел в темноту, он слушал ночные звуки, шелест деревьев и скользящий звук, когда стая летучих мышей возвращалась или отправлялась в ночь, ты кричишь, ему на ум пришло стихотворение Тамеканэ, и я слышу тебя, я слышу твою тоску по столице, о хототогису из горы, улетай отсюда, и он произнес эти строки вслух, возможно, два раза, затем он сам не знал, цитирует ли он что-то, или это его собственные слова, он добавил что-то еще о падающих цветах, о первой песне кукушки, о лунном свете с его обещанием осени, затем ему снова пришло на ум слово, хототогизу, и он поиграл с основными значениями, скрытыми в этом слове, ибо, рассматривая его с другой точки зрения, хототогизу буквально означает птица времени, он попробовал слово в этом смысле, почти вывернув его наизнанку —

кукушка обозначена составным словом, птицей времени, — чтобы увидеть, с какой стороны уместно будет придать форму самым глубоким скорбям его души; наконец он нашел путь, и мелодия начала складываться в нем сама собой — он просто думал о ней, не называя ее по имени, — и стих как-то сам собой сложился таким образом: просто пой, пой мне, чтобы не только ты скорбел; и я буду скорбеть, старый старик, покинутый и одинокий, вдали от мира, я оплакиваю свой дом, свою жизнь, потерянную, потерянную навсегда.

Никто даже не знал, ни регент, ни ближайшие слуги, что Зеами пишет; однако в этом не составило бы большого труда убедиться, поскольку он просил бумагу, просто чтобы сделать некоторые заметки, — повторял он несколько раз и с большим нажимом, обращая внимание регента — одновременно посылая ему в подарок полуготовую маску — на тот факт, что то, что он получает лишь изредка, является всего лишь второсортной имитацией настоящей бумаги; пожалуйста, постарайся, — умолял его изгнанник, — найти где-нибудь на острове что-нибудь лучшего качества, а если это невозможно, то — и это была его единственная просьба —

привезти что-нибудь с материка, но регент считал, что Дзеами — просто избалованный придворный баловень и жалуется на пустяки, он может быть счастлив, — гремел его голос в кабинете, — что он вообще что-то получает, но, честно говоря, он даже не знал, на какой бумаге настаивает Дзеами, так как за всю свою жизнь никогда ничего подобного не видел, одним словом, он не мог иметь ни малейшего представления о том, какую бумагу имел в виду временный обитатель Сёхо-дзи и какого качества она, о которой он постоянно говорил, он даже не мог начать понимать, что Дзеами едва не испытал физическую боль, увидев в посылке, отправленной ему по прибытии гонца из Синпо, эти грубые материалы, спрессованные из волокон неизвестно какого растения, ужасные, необработанные, зловонные, с другой стороны, он ничего не мог с этим поделать, его просьба явно не нашла понимания в Синпо, так что, что ж, он начал свою работу с тем качеством материалов, которое было в его распоряжении, хотя он сам никогда не назвал бы то, что он делал, работой, потому что это не было просто самоуничижением, когда во время подачи своего заявления он обозначил деятельность, для которой требовалась бумага, как ведение записей: в нем очень медленно формировалась мысль, что он, возможно, со временем сможет привести фрагменты цитат и фрагменты собственных стихов в некий порядок, который тогда порой

в конечном итоге он оказался на своего рода, как он позже назовет это, грубой бумаге — ну, ну, он начал однажды утром с попытки расположить в последовательности все, что он сочинил до сих пор, но все это вышло слишком надуманным, он не хотел писать драму, никогда больше не писать еще одну пьесу для Но, тем не менее, мысль о том, чтобы сложить эти разрозненные фрагменты в некое подобие связности, в конце концов привела бы его к чему-то, чего он не хотел, это не было его намерением — почему? — он покачал головой и неодобрительно поджал губы, сидя в приготовленной для него келье Сёхо-дзи, в свете, падающем через крошечное окно; озадаченный, бесстрастный он смотрел на бумагу, на написанные там строки, и он действительно понятия не имел, что, черт возьми, ему с ними делать, и он даже отодвинул их в сторону на некоторое время, и просто сидел в саду, когда позволяла погода, бормоча молитвы, пытаясь сориентироваться среди своих воспоминаний, или его внимание на долгие минуты привлекала ящерица, греющаяся на солнце у основания дерева, затем в другое утро он решил расположить все, что он написал до сих пор, в хронологическом порядке, но именно тогда возникла проблема, что он не мог вспомнить, когда возникла та или иная часть, тем не менее идея казалась хорошей, расположить все это здесь в хронологическом порядке среди обстоятельств его плена, втиснутым между немой птицей времени и сморщенной непрерывностью одного-единственного дня; На ум пришел Обама, название порта в Вакасе, в голову пришло путешествие по морю, залив в Оота, рыбацкая хижина, затем путешествие в Синпо — и вот, как-то само собой, кисть в его руке начала двигаться, как будто сама по себе, и он начал по-настоящему рассказывать историю своего изгнания, в хронологическом порядке, как оно и происходило; он не хотел думать об этом и не мог даже подумать об этом как о чем-то для будущей драмы, как о чем-то для церемоний в Касуга или Кофуку-дзи; нет, вовсе нет, зачем, он снова покачал головой, это не имело бы никакого смысла

браться за такое дело, я больше не хочу браться ни за какое дело, достаточно того, что я еще жив, сказал он себе вслух, это просто бремя, так что он не сделал ничего другого, как начал описывать, как все это произошло — от Вакасы до Синпо — но, конечно, он также использовал все, что уже изложил на бумаге, чернила были подходящими, кисти он принес с собой из дома, времени было достаточно, в этом одном длинном дне он казался бесконечным, и его даже не беспокоило, что все это оказывалось немного прерывистым, отрывки стихов следовали один за другим, по мере того как они приходили ему на ум, с прозаическими описаниями, отрывками стихов, о которых он часто вообще не имел представления, он ли был автором или кто-то другой, иногда он не имел ни малейшего представления о том, кто написал эти строки, это казалось таким, таким неважным; в определенный момент он почувствовал, что строки в самый раз, и он играл, как он делал так много раз прежде, с различными слоями значений слов, так что они гармонировали, и различные места, или люди, или события вступали во внезапную неожиданную связь друг с другом, то есть он делал то, что делал на протяжении всей своей жизни, когда писал пьесы, более того, когда в своих самых загадочных произведениях, даже в своих изложениях всего необходимого для того, чтобы школа Канзе знала, он не мог освободиться от этого, от игры этого китайского композиционного способа, от роста значений, согласования значений, обмена значениями, одним словом, от поиска радости смысловых ритмов, так что это не беспокоило его, когда позднее утром того одного долгого, такого долгого, неподвижного дня он уже видел, что его произведение, подобное которому он никогда прежде не переносил на бумагу, менялось, трансформировалось из свободно сплетенной истории его изгнания в песнопение его религиозных чувств; Над следующей главой он написал слова «Десять святилищ», а затем над следующей — «Северные горы», и он посмотрел в свое крошечное окно, он

Из своей кельи он увидел маленький согретый солнцем участок сада и подумал о бесконечном расстоянии, простирающемся от Садогашимы до Киото, и о том, что всегда будет существовать между ними, и поскольку его сердце наполнилось горькой печалью, он написал на бумаге следующие слова: любимые боги, любимый остров, любимый правитель, любимая страна.

В конце «Кинтоосё» он написал, что оно было создано во втором месяце восьмого года Эйкё, и подписался как «Послушник Земпоо». Его смерть была такой же безмолвной, как годы изгнания. Однажды утром его нашли лежащим на земле, когда он шёл от окна к своему тюфяку, и к тому времени он был настолько крошечным, что даже самого маленького костра, как для ребёнка, хватило для его кремации во время погребальной церемонии. И он был настолько лёгким, что один человек нёс тело и клал его на деревянные брёвна.

Камера была пуста; они нашли рукопись Кинтоошо на полу и уже направлялись к двери, когда заметили, что на столе что-то лежит. Но это был всего лишь маленький клочок бумаги с надписью: «Зеами уходит». Они скомкали его и выбросили.

OceanofPDF.com

2584

КРИЧА

ПОД ЗЕМЛЕЙ

Мы ничего не просим у драконов, и драконы ничего не просят у нас.

Цзы Чан

Они кричат в темноте, их рты раскрыты, их выпученные глаза покрыты катарактой, и они кричат, но об этом крике, об этой темноте, об их ртах и об их глазах сейчас нельзя говорить, их можно только обойти словами, как нищего с протянутой ладонью, ибо эту темноту и этот крик, эти рты и эти глаза нельзя сравнить ни с чем, ибо у них нет ничего общего ни с чем, что можно выразить словами, так что не только невозможно описать или передать на языке людей их тайные жилища, это место, где господин всего — эта темнота и этот крик; можно только идти выше этого или, что более убедительно, бродить там наверху, это возможно, не имея ни малейшего представления о том, где находится то, что хочется обсудить, — где-то там внизу, это все, что мы можем сказать, так что, может быть, было бы мудрее всего просто взять все это и забыть, взять это и больше не форсировать события; но мы не забываем, потому что забыть невозможно, и мы заставляем это, ибо этот крик не прекращается сам собой, что бы мы ни делали, если мы услышали его однажды, например — между Давэнькоу и Паньлунчэном, после Луншаня и Аньяна и Эрлитоу — так и случилось: увидев склеенные из черепков статуи, зеленые бронзовые плиты с рисунками, достаточно увидеть эти артефакты, хотя бы один раз, чтобы этот нечеловеческий голос навсегда засел в мозгу, так что начинаешь потом блуждать: знание того, что они там, нестерпимо, невыносимо, как и желание увидеть их ужасные