Касатори, он ощутил вкус этого слова во рту, и он вызвал в своем сознании образ горы, вспомнил чудесные цвета кленов земли, погруженной в осень, Касатори, Касатори, и вдруг все это

Он выпал из головы, посмотрел на незнакомые, холодные, простые предметы в мрачной темноте хижины; он поправил положение головы на камне, поворачиваясь то влево, то вправо, но нигде на камне, служившем ему подголовником на эту ночь, не было удобно, и хотя рассвет наступал с трудом, с огромным трудом, в конце концов он даже не мог сказать, что слишком устал, ожидая этого рассвета, в его возрасте обычно проводишь время именно так, в великом ожидании, даже в Киото это было почти всегда так, долгие часы в тишине после краткого сна, рассвет Киото — Киото, священный, бессмертный, вечно сияющий Будда, всё это было так далеко, словно раз и навсегда стерлось из реальности, чтобы существовать отныне только в себе, о Киото, вздохнул он, выходя из двери хижины, вдыхая резкий морской воздух, Киото, как же ты уже ужасно далек, — но тут ему помогли сесть на одну из стоявших там лошадей здесь, как и было указано Синпо, процессия начала подниматься по горной тропе, его воображение уже переносило его в осенний рассвет давным-давно; он не только видел непревзойденную силу его багрянца, но даже чувствовал в глубине кленов тот безошибочный аромат, который так кружил ему голову в такие моменты, например, осенью в Ариваре, на склоне горы, воспетом в песне; они с трудом поднимались по тропе, он искал клены, но здесь их нигде не было видно, путешествие изнуряло лошадей, узкая тропинка была извилистой и крутой; Проводник, которому было поручено вести его верхом, по временам поскальзывался в своих пеньковых сандалиях — стоптанных вараджи — на каменистой земле, и в такие моменты поводья хватали его, а не он сам хватался за поводья, так продолжалось долго, и что отрицать, он едва мог это выносить, он даже не мог назвать год, когда он в последний раз сидел на коне, и теперь на этой опасной земле; их единственное счастье было то, что не было дождя, он

Он был полон решимости, и напрасно пытался он отыскать красивую поляну в лесу вдоль тропы, или поймать песню соловья или бюльбюля, он постоянно был вынужден сосредоточиться на том, чтобы не упасть с лошади, не сползти с седла на опасном размытом участке пути, у него не оставалось сил ни на что другое, так что, когда они наконец достигли перевала Касакари, и он обратился к крестьянину, ведущему его лошадь, говоря: разве это не Касатори? — Нет, крестьянин покачал головой, но ведь и здесь есть что-то общее с этим словом; осужденный нажимал еще сильнее, с Касатори в Ямасиро, нет, не так, ответил крестьянин в замешательстве, это Касакари, так что ничего, задумался всадник, и был ли он полностью уверен в этом?

спросил он, но даже не стал дожидаться ответа, почти одновременно со своим вопросом он дал понять, что путешествие его немного утомило, и он попросил остановиться на отдых, всего на короткий отдых, что тоже пошло ему на пользу, и они провели всего полчаса под густой листвой дикой шелковицы, но силы вернулись к нему, он заговорил, сказав, что теперь они могут ехать дальше, ему снова помогли сесть на лошадь, процессия двинулась дальше, и они быстро достигли храма Хасэдэра, который, как он знал от крестьянина, принадлежал секте Сингон, но кому же еще он мог принадлежать; он бы улыбнулся про себя, если бы это имя не вызвало в нем воспоминаний о доме Хасадэра в Наре, которые, однако, были настолько мучительны, что он ничего не сказал крестьянину, только кивнул, хорошо, что это принадлежит к секте Сингон, и хотя великолепные цветы внезапно показались рядом с храмом — оттуда, где он находился, на мгновение показалось, что это были ухоженные азалии — он не крикнул, чтобы остановить лошадь, потому что не хотел, не хотел, чтобы воспоминание о Наре больше мучило его, потому что прямо сейчас его бы еще больше мучили дорогое лицо его дочери, дорогое лицо его зятя и образ Фугандзи, их семейного храма, воспоминание о важной молитве

произнесенные там слова измучили бы его; ну что ж, лучше уж мучиться в пути, тогда поедем дальше, — махнул он рукой, но крестьянин, не поняв его или полагая, что рассказ доставит радость почтенному господину из Киото, заговорил с ним по дороге, и поэтому крестьянин все время показывал назад, в сторону Хасадэры, где перед главным алтарем находилась статуя Одиннадцатиглавой Каннон, но господин из Киото ничего не говорил, поэтому крестьянин даже не стал подробно перечислять, что это за знаменитая Каннон в Хасадэре; он просто брел вверх по перевалу, держась за поводья лошади, и даже не смел говорить, пока они не достигли Синпо, когда уже стемнело, и поэтому регент округа, полностью настаивая на соблюдении строжайших формальностей, уже назначил для изгнанника место в ближайшем храме, Манпуку-дзи, который не мог ничего сказать Дзеами о себе в тот день, так как Дзеами был настолько измотан, что его уложили на приготовленное для него место, он уже закрыл глаза, лежа на спине, как всегда, он поправил одеяло и тут же погрузился в глубокий сон и проспал почти четыре часа подряд, так что храм показался ему, не тогда, а только на следующий день, только тогда осужденный из Кёто увидел, в каком месте он оказался, он откинул одеяло, надел одежду и вышел в храмовый сад, который позже, пока он не сменил место жительства, принес ему столько радости, особенно одну сосну, которую он обнаружил на краю высокая скала, и которая росла и цеплялась за эту скалу, как будто крепко держалась за нее, и это зрелище часто было для него душераздирающим, и в такие моменты, чтобы снова не быть охваченным глубоким чувством, перед лицом которого он оказался в этот период таким слабым, он слушал горные ветры, как они ласкали листву на деревьях, или в тени дерева он смотрел, как вода стекает по тонким прожилкам моховой клочья, он смотрел и слушал, он ничего не просил

никто, и никто ничего у него не спрашивал, тишина внутри него стала непреложной и эта тишина вокруг него тоже стала невозвратимой; он смотрел на воду в маленьких ручейках во мху, он слушал журчание горных ветров наверху, и отовсюду его переполняли воспоминания, куда бы он ни смотрел, древнее воспоминание, смутное и далекое, нападало на образ или звук, и он начал проводить дни таким образом, что больше не мог ощущать, что наступило одно утро, а затем следующее, потому что первое утро было в точности таким же, как и следующее за ним, так что он начал чувствовать, что не только они идут одно за другим, но что в общем и целом есть только один-единственный день — одно-единственное утро и один-единственный вечер — он выходил из времени и возвращался в него лишь изредка, и даже тогда ненадолго, и в этих случаях он как будто видел Манпуку-дзи с большой высоты или Золотой Чертог посреди сада, с Буддой Якуси внутри него на главном алтаре, все с большой высоты, с высоты медленно кружащего ястреба; ну, в такие моменты иногда случалось, что он возвращался ненадолго и, сидя под прекрасным кипарисом в моховом саду, он говорил вслух сам себе: так, это моя могила, могила невинных, это моя могила, здесь, это временное жилище в Манпуку-дзи, затем он погрузился в эту особую внутреннюю тишину, и это не было благосклонно воспринято в офисе регента Синпо, он должен был что-то сделать, ему посоветовали однажды, когда он, регент округа, сам приехал с визитом, после чего Дзеами, чтобы предотвратить дальнейшие увещевания такого рода, попросил кусок кипариса хиноки и инструменты, и он принялся вырезать так называемую маску для вызывания дождя о-бэсими, которая использовалась не в Но, как можно было бы ожидать, а в бугаку, знаменитом танце поклонения: он проработал лоб и брови в совершенно детальной манере, а глаза и гребень

нос изящно и трогательно, но на остальное у него не хватало внимания: спинка носа, ухо, рот и подбородок оставались в грубом состоянии, как будто по ходу дела он терял интерес или как будто его мысли беспрестанно блуждали где-то между спинкой и нижним краем носа, и к тому же он работал медленно, в противоречие со своей натурой, которая была быстрой; Он создал эту маску множеством медленных движений, и вот он выбрал подходящий, точно необходимый резец с большой тщательностью, даже с излишней осторожностью, затем он вонзил резец в мягкий материал так осторожно, так неторопливо, что любой, кто знал его, мог бы легко поверить, что он работает над поистине необычайной задачей, но здесь, конечно, никто его не знал, ни о какой необычной задаче не могло быть и речи, поскольку среди высших чиновников никто даже не интересовался тем, что он делает, просто пока он что-то делает, главное была его личность и чтобы он не бездействовал, а значит, не умер раньше времени, что для высших чиновников и даже самого регента означало бы только неприятные вопросы и трудно формулируемые ответы, риски и обязательства, так что, ну, даже блоха не заинтересовалась этой маской, просто с молчаливого согласия в кабинете регента Синпо и его окрестностях узнали новость о том, что крошечный изгнанный старик не просто сидит в саду и бездельничал весь день, как они выражались, а работал над чем-то, он вырезает маску, повторяли они друг другу, что затем быстро распространилось среди населения Садо, потому что новость распространилась не столько среди высших чиновников, сколько среди низших, так что в общей сложности 208 лет после смерти великого императора и 154 года после смерти основателя веры, если не брать в расчет поэта-министра, жители острова отметили между собой, что следующее известное изгнание из Киото - это

уже здесь — но он хотел перенести свою резиденцию в Сёхо-дзи, тем не менее он сообщил регенту, что в будущем, как он чувствовал, храм Сёхо-дзи будет для него лучшим местом, предполагая, что это не будет представлять никаких проблем для Его Превосходительства Регента, — сказал однажды старик слабым голосом; Сёхо-дзи, регент отшатнулся в изумлении, и он действительно не мог скрыть, как он был потрясён просьбой осуждённого из Киото, не то чтобы это имело какое-либо значение, жил ли он в Манпуку-дзи или в Сёхо-дзи, само по себе это не вызывало никаких проблем, но скорее то, — регент нервно пробормотал среди своей свиты, — ну, чем Сёхо-дзи лучше, а чем Манпуку-дзи нехорош, и люди в свите переглянулись и были озадачены, потому что, как они сказали, это ничего не значит, первое это или второе, но почему первое и почему второе, вот в чём был вопрос, и на этот вопрос должен был быть ответ, они с энтузиазмом закивали, но затем Дзэами получил разрешение и сменил место жительства, и никто больше никогда не спрашивал его, почему первое, а почему не второе, это было так несущественно, просто вопрос не был несущественно и каким-то образом — никто не помнит, как это произошло — проблема разрешилась сама собой, регент издал приказ, чтобы человек, сосланный сёгуном Ёсинори, был переведен из Манпуку-дзи в Сёхо-дзи, поскольку, как записал регент в необходимых документах, это не будет обременением для почтенного господина, и таким образом Сёхо-дзи немедленно стал резиденцией Дзэами, он взял с собой маску, над которой работал, и иногда продолжал работать над ней, но так и не продвинулся дальше переносицы, он нашел огромный валун и приписал ему какое-то огромное значение, потому что с этого момента каждый день, если не шел дождь, он выходил на свою скалу — невозможно было сказать, что он там делал, люди покрывали все

возможности: он декламировал стихи, пел, бормотал молитвы, но на самом деле никто никогда толком не знал, потому что никто никогда не осмеливался приблизиться к нему, он никогда не мог объясниться, если время от времени возникал какой-то нечастый разговор, он даже не мог заставить их перестать называть его Ваша Честь, Достопочтенный Господин, напрасно он говорил им, что он всего лишь обычный монах по имени Шио Цзэмпу, Ваши Чести и Достопочтенные Господа оставались, но было также правдой и то, что они действительно не осмеливались приблизиться к нему, не потому, что он был страшным, он не был нисколько страшным, скорее он был просто маленьким, истощенным, хрупким, нежным созданием, его руки дрожали, готовые быть унесенными первым сильным порывом ветра; единственная проблема была в том, что он был настолько другим, что они просто не знали, как к нему подойти, его мир и их мир были так далеки друг от друга, как звезды на небесах от комка земли в земле, его движения казались здесь такими необычными, он поднимал свою дрожащую руку совсем по-другому, и то, как он держал свои пальцы, тоже было другим, его глаза, когда он медленно смотрел на кого-то, были такими, как будто он смотрел сквозь этого кого-то, как будто он видел сквозь них их прапрадеда, и им казалось странным, что его лицо, несмотря на его преклонный возраст, было похоже на лицо молодого мальчика, и притом очень красивого мальчика; гладкая белая кожа, высокий гладкий лоб, узкий сужающийся нос, изящно очерченный подбородок – они приходили в замешательство, глядя на него, потому что он был красив, очень красив, и никто не мог объяснить это здесь, на Садо, где все, включая самого регента, были скроены как из одного теста, у всех лица с одинаковой темно-коричневой кожей, и эта кожа была ряба от вечно дующих ветров, и женщины из более высоких семей были одеты едва ли лучше, чем женщины из более низких семей, лодки прибывали редко, и еще реже на этих лодках прибывало что-то, чем эти женщины могли бы принарядиться: изгнание было поистине, одним словом,

посланник далекого государства, и иногда он тревожил местную знать и ее подчиненных, говоря бегло стихами, если у него было к этому желание, и он путал свои слова, невозможно было понять, говорит ли он о вчерашнем сне или воспоминании двадцатилетней давности; Одно было несомненно: он никогда не говорил о том, что было здесь, на Садо, или всегда менял тему, говоря о том, что произошло двадцать или тридцать лет назад, или давал уклончивый ответ, говоря на вопрос, всё ли ему по душе, что да, всё по душе, на самом деле его слишком много нагружают, ему не нужно так много еды, в течение дня он ел только один раз, утром, и совсем немного, немного вареных овощей, рыбы, бобов, что-то в этом роде, он был всем доволен, он ни разу не жаловался на свои обстоятельства, он одобрительно кивал на всё, он хвалил людей, которые приносили ему еду и служили ему, он казался спокойным и умиротворённым или бесстрастным, и только когда он был около своего валуна, он плакал, иногда они видели это, группа детей среди слуг рассказывала об этом, они осмеливались приближаться к нему и шпионили за ним, и самые простые, и самые высокопоставленные жители острова даже ничего не говорили, услышав эту новость, по крайней мере эту они могли понять, он думает о доме, сказали они друг другу и кивнули, как те, кто полностью способен понять, они очень хорошо поняли дело, и не было никакой необходимости в объяснениях относительно того, кто этот человек и что он чувствует; тем не менее, это было именно то, что они ничего не поняли, абсолютно ничего в этом во всем этом мире, данном богом, потому что, конечно, как они могли бы понять, как они могли даже заподозрить, что именно в этот раз они не только не поняли — этого в конце концов следовало ожидать здесь, на Садо, в этом богом забытом месте — нет — но и не было ни одного человека во всем мире, который мог бы по-настоящему понять его, ни в Киото, ни в Камакуре, ни в