дня, если среди коллег было решено, что для него не будет двухчасовых смен, здесь, внутри, потому что он принадлежал к внутреннему миру Венеры Милосской, а именно он был одним из избранных внутренней безопасности Венеры Милосской, это было воодушевляющим чувством, когда бы оно ни приходило ему в голову — а оно часто приходило ему в голову на протяжении более тридцати лет — в его голове постоянно мелькало то, что может чувствовать такой человек, как он, в такой исключительной ситуации, и ну, конечно, он ни с кем об этом не говорил, и ни один коллега никогда по-настоящему не пытался обсудить с ним эту тему, так как они так это не видели, для них это была просто работа, от которой у них своды стопы будут проваливаться, их спины будут сгорбливаться, вследствие чего через некоторое время у них вошло в привычку постоянно бессознательно массировать шею, так как она изнашивается больше всего, ну и, конечно, стопу, не только подошву, но и всю пятку, лодыжку, и икру, и талия, весь позвоночник и так далее, быть музейным охранником трудно, и среди этих трудностей, если и есть поначалу какая-то чувствительность к одному из произведений искусства, она обычно быстро рассеивается усталостью, связанной с работой, за исключением Шейваня; в его случае просто невозможно было выяснить, был ли он особенно измотан всем тем, что происходит с человеком стоя - подошвой ноги, лодыжкой, позвоночником и мышцами шеи - нельзя было сказать, что у него не болело тело, просто он как-то не заморачивался этим, болело ли, ну да, болело, конечно, болело, человек, если он музейный охранник, на ногах почти восемь часов подряд, перерывы измеряются минутами, и этого никогда не может быть достаточно для полного восстановления, восемь часов на ногах, да, это правда, улыбнулся Шейвань, но в то же время это были восемь часов во внутреннем мире Венеры Милосской; если кто-то спрашивал, он всегда отвечал именно это, но не более того, хотя что касается

почему именно это произведение искусства так наполнило его жизнь, а не Мона Лиза, или Тутанхамон и т. д., он никогда никому не говорил ни слова, потому что ответ был слишком прост, и никто бы не смог его понять, потому что с одной стороны была Венера Милосская, с другой — Шейвань, который вообще мог бы сказать в качестве объяснения, что это потому, что это было величайшее очарование, которое он когда-либо видел и мог видеть, потому что среди всех сокровищ Лувра это восхищало его больше всего, и это было все: это было из-за ауры Венеры Милосской; даже если бы он захотел, он не смог бы сказать ничего большего, тот факт, что это было величайшим из чудес, по крайней мере для него, вряд ли мог бы объяснить его странную жизнь, которая была всецело подчинена изумлению Венеры Милосской, это звучало бы слишком просто, вопиющей банальностью, если бы он попытался объяснить свои необычные отношения с Венерой Милосской таким образом, поэтому он даже ничего не сказал, он предпочел вместо этого молчать и продолжать улыбаться, как бы прося прощения за то, что он не может знать о себе больше, чем это, ибо если бы он рассказал, что случилось с ним, когда он был юношей, во время его первого проблеска, даже это ни к чему бы не привело, так как он не мог бы сказать ничего большего, чем то, что он видел ее, и его ноги были прикованы к земле, и Венера Милосская заворожила его; с тех пор ничего не изменилось, без всяких объяснений; они просто приехали из провинции, из маленькой деревни рядом с Лиллем, где он жил с отцом, и отец привез его в Лувр, а затем, через пару лет, он переехал в Париж, подал заявление о приеме на работу и был принят на работу, его биография, по сути, состояла только из этого, а именно, это не привлекло бы внимания его коллег, возможно, они даже не поверили бы, что все это так просто, или что он настолько неспособен дать объяснение, что, ну, он молчал; если время от времени кто-то пытался

чтобы приставать к нему по поводу этой странной преданности Венере Милосской, он только улыбался, но ничего не говорил, предпочитая пройти немного дальше, и за отсутствием ответа тайна оставалась таковой, тогда как он, Шавань, прекрасно знал, что тайна была не в нем, потому что внутри него — он признавался в этом в такие моменты, когда был дома —

если он размышлял об этом, то не было абсолютно ничего, он был совершенно пуст; Венера Милосская, однако, была сама завершенность, поскольку музейному смотрителю уже можно было позволить, время от времени, бросаться такими громкими словами, так что секрет был только в Венере Милосской, но почему именно с Венерой Милосской — спросил однажды господина Брынковяну один особенно дружелюбный и очень утонченный коллега — вы находитесь в самых доверительных отношениях, почему не с Венецией Медичи или одной из бесчисленных Афродит Книдских, а есть еще Афродита Людовичи, или Венера Капуанская, или Афродита Капитолийская, или Венера Барберини, или Венера Бельведерская, или голова Кауфмана, в мире бесчисленное множество Афродит и Венеры, одна прекраснее другой, но для вас — господин Брынковяну вопросительно посмотрел на него — для вас эта Венера скандально дурной репутации стоит выше всего остального, вы не можете всерьез так думать; но да, он мягко кивнул, он действительно так думал, самым серьезным образом, хотя было бы трудно утверждать, что Венера Милосская стоит выше всего вышеупомянутого, по его мнению, это не было соревнованием, здесь даже не одно стоит выше другого, но все же и все же, что он мог сделать, для него лично это, красота Венеры Милосской значила больше всего, он знал — он наклонился ближе к своему коллеге, — трудно оправдать такие вещи, может быть, это даже невозможно, однажды его сердце было поражено, и это все, не нужно было искать здесь ничего другого (по крайней мере, он не привык так делать), более того, он даже признался бы, что размышление не было его сильной стороной, потому что как только он принялся за это, одна мысль

немедленно выскочил, а другой уже выталкивал первого, но его голова не могла долго задерживаться даже на этом, появлялась другая, потом ещё одна, и так далее, различные мысли, не имея абсолютно ничего общего, буквально преследовали друг друга, и вот улыбка, которая всегда играла на его лице, на мгновение исчезла, нет, об этом невозможно было думать, он был настолько признателен господину Брынковяну, но, с другой стороны, они больше никогда не говорили на такие конфиденциальные темы, а господин Брынковяну уже добрых десять лет как уехал отсюда, так что не с кем было тогда продолжить разговор, в остальном же он никогда ни до, ни после не оказывался ни с кем в таких близких отношениях, что, конечно, не означало, что он чувствовал себя одиноким среди коллег — ведь он всё ещё был здесь, отметил он про себя, если он время от времени задумывался над этим вопросом по выходным, когда от скуки у него было слишком много времени, чтобы поразмыслить, — коллеги, по большей части, были дружелюбны, если изредка в них мелькала хоть какая-то так называемая непристойность, но, что ж, в этом, на таком рабочем месте, где приходилось подчиняться таким торжественным требованиям и где сама работа подразумевала физическую нагрузку, не было ничего удивительного, людям нужно как-то выпустить пар, он пытался таким образом разрешить в себе вопрос об этих непристойностях, как когда, например, именно он был мишенью; и он ехал домой на первом маршруте до Шатле, а оттуда на переполненный Гар де л'Эст, оттуда, наконец, на седьмом до Обервилье, и он никак не мог выбросить из головы то, что произошло сегодня, он все время повторял себе, что ему нужно как-то избавиться от напряжения, но почему-то вопрос не решался так просто; он немного подержал свои ноющие ноги в тазу, наполненном холодной водой, а затем просто сел в своей полосатой пижаме на кровать, разглядывая бесчисленные репродукции Венеры Милосской на стенах, в красивых рамах, все пропорционально расположенные в ровный ряд, так в чем же проблема, если я нахожу

что прекрасно быть прекрасным, задал он вопрос и покачал головой непонимающе, и ему все еще было больно, хотя и гораздо тупее, это последнее оскорбление все еще причиняло боль, потому что, конечно, один или двое из них только что приставали к нему по поводу его привязанности к Венере Милосской, но пар, подумал он, действительно нужно как-то выпустить —

Он сидел на кровати, сгорбившись, в своей полосатой пижаме, положив руки на колени, и только смотрел, смотрел на бесчисленные репродукции, и в таких случаях, как этот, долго не мог заснуть.

Пракситель, он здесь в центре всего, или, если угодно, сказал он, всё возвращается к нему, и если кто-то отвернётся, то есть отвернётся от этого факта, всё является ошибкой или немедленно станет ошибкой — так он обычно начинал, если кто-то из толпы поворачивался к нему или если какая-то группа без ориентира случайно окружала его, чтобы как-то сориентироваться в том, что происходит в этой комнате, Пракситель, ответил он, и его не волновало, в чём заключался вопрос — такие вопросы, как, например, из чего сделана статуя, или сколько ей лет, почему она не на своём месте на первом этаже, и почему она так известна во всём мире, и не знает ли он её христианского имени и так далее — его не раздражали такие вопросы, он, однако, немедленно отмахивался от них, или, точнее, он даже не слышал их, он не замечал их, но если мог, он просто говорил «Пракситель», и поскольку казалось, что человек или группа, о которых идёт речь, не поворачиваются от него, но проявляя интерес к тому, что он имеет в виду с этим Праксителем, затем он просто вышел вперед с центром и со всем здесь, возвращаясь к нему, именно в этом случае он пытался объяснить — иногда более кратко, иногда более подробно — настолько, насколько он мог, что Пракситель, этот необыкновенный гений из поздней классической греческой античности, что Пракситель, этот гениальный творец из четырех веков до Христа, этот неподражаемый художник десятилетий после Фида, создал своей статуей Афродиты

предназначенный для острова Книдос, высшая форма, высший смысл и высшее воплощение Афродиты как необычайного архаичного культа, и так же, как Книдос, столица дорического Гексаполиса, частично построенного на острове, стал отправной точкой культа Афродиты, так же и Книдская Апродита — ее название произошло от этого места —

стать отправной точкой всех последующих статуй Афродиты, так он это понимал, он оглядывался на членов группы или с улыбкой смотрел на человека, задавшего вопрос; поэтому имя Праксителя должно было быть знакомо всем, всем, кто хотел узнать хотя бы немного о том, что такое Венера Милосская, и поскольку тот или те, кто к нему обращался, были обычно из таких, они решили, что будут продолжать слушать болтовню музейного сторожа; в этом месте он всегда без исключения останавливался всего на две короткие секунды, и если интерес оказывался искренним и более устойчивым, он затем продолжал, говоря, что ну, конечно, когда говорят о культе Афродиты, то нужно сразу же добавить, что на самом деле мы не имеем никаких определенных знаний о том, что это был за культ Афродиты, как и приходится сразу же признать, что на самом деле, конечно, ни одной работы Праксителя, ни одной, да что там, вообще ни одной статуи не сохранилось, только римские копии — и тут Шейвань поднял указательный палец — или, самое большее, копии, созданные в эллинистический период, от Александра Македонского до начала золотого века Римской империи, более того, вот в чем суть дела — это произведения искусства, выросшие из наследия Праксителя, до сих пор сохранившегося, и одним словом, мы ничего не знаем об оригинале, как и во многих случаях, все, что мы можем сделать, это попытаться проследить вещи до этого утраченного прошлого, или — и тут Шейвань снова поднял указательный палец — мы вообще не оглядываемся назад, но говорим, что вот Венера Милосская, эта статуя, возникшая, скорее всего, во втором веке до нашей эры, которая была

обнаруженный по частям крестьянином по имени Йоргос Кентротас в девятнадцатом веке, по крайней мере в двух частях и поврежденный, с отсутствующими частями; он нашел его на греческом острове Мелос, и хотя он, предположительно, также нашел руку с яблоком, или яблоко само по себе, а также, предположительно, нашел постамент с именем скульптора, к сожалению, с этого момента мы не можем быть уверены в том, что является правдой в этой истории, и мы — говоря здесь как один из сотрудников Лувра, Шявань сочувственно подмигнул своим слушателям — мы не можем сказать ничего большего, будучи связанными в данном случае самоочевидной преданностью; но довольно об этом, потому что, кроме того, если человек смотрит на это чудесное произведение искусства, то интересна даже не вся история, а то, как путь вел от Афродиты Книдской Праксителя к Венере Мелосской, или, вернее, как он ведет в обратном направлении, поскольку нужно было также осознавать, что гипотетически, с копиями Афродиты Книдской Праксителя, с многочисленными Афродитами, порождёнными её устоявшейся традицией, богиня изображена в определённом месте, определённом состоянии и определённом моменте, а именно таким образом — Шевань вежливо и дружелюбно наклонился ближе к своим слушателям или к тому, кто случайно там оказался, — она прикрывает свою скромность правой рукой, а левой обычно придерживает свои одежды, ниспадающие складками, или поднимает их с кувшина, который, возможно, был добавлен ранее, что контрастирует, не правда ли, с этим вот этим

— Шявань указал на Венеру, воздвигнутую на высоком подиуме посреди комнаты, — из-за отсутствия рук мы не можем знать, что она делает, но, по всей вероятности, это не одно и то же; хотя можно представить, что правой рукой она тянется к одеянию, которое вот-вот упадет, никто этого знать не может, по крайней мере, не будем строить догадок, догадок и так было предостаточно, ведь можно себе представить, что произошло, когда мы, французы, — в лице некоего Оливье Вотье и некоего Жюля Себастьена-Сезара Дюмона д’Юрвиля, — когда мы

Французы завладели «Венерей Милосской» на Мелосе и с помощью авантюрных средств и разных людей перевезли ее обратно отвратительному Людовику XVII в Париж в качестве своего рода подарка. Смешно, не правда ли, произведение искусства Праксителя в подарок; были те, кто говорил это, и те, кто говорил то, вспыхивали самые разнообразные мечты, более того, конечно, были и те, кто создавал макеты, например, месье Равессон, который изобразил ее с Аресом, затем появился Адольф Фуртвенглер, у которого она была с правой рукой, как я сам только что описал, тянущейся к ее одеянию, а левой рукой опирающейся на колонну, я не буду перечислять их всех, потому что уже очевидно, что в том смысле, в котором мы обычно что-то знаем о произведении искусства, когда речь идет об этом произведении искусства, по сути, мы не знаем ничего существенного, даже личность скульптора сомнительна, поскольку надпись на поврежденном постаменте, который позже таинственно исчез – если он вообще действительно принадлежал статуе – позволяет нам полагать, что художником был Александрос, но она также позволяет нам полагать, что это мог быть любой человек с именем, заканчивающимся на «... andros», приехавший из Антиохии, но, знаете ли, Шавань сказал более сдержанно своему слушателю — если таковой был в тот момент, и, конечно, оставшись, пожелал услышать больше — вы знаете, сказал Шавань, если я смотрю на эту великолепную богиню, а именно если я — поверьте мне, почти каждый благословенный день, это было давно, уже очень давно — если я смотрю на нее, то наименее болезненная часть для меня — это не знать имени скульптора, который, возможно, приехал из Антиохии, и который, возможно, на самом деле был сыном Менида, как его увековечил постамент, кто знает; потому что тогда наименее тревожным для меня будет то, что я не знаю, что делала правая рука в какой-то момент, а что делала левая, потому что я чувствую, что вместо этого важна связующая нить, которая возвращает Венеру Милосскую к ее собственному оригиналу, к некогда Афродите, созданной Праксителем на Книде, вот что важно для