Уголовное право не любит к себе излишнего внимания, оно предпочитает оставаться как бы на задворках общественной жизни, будучи почти всегда невидимым. В отличие от права гражданского, с которым миллионы людей взаимодействуют ежедневно, причем охотно, с уголовным законом большинство из нас не только не сталкивается, но и избегает его, смотря на Уголовный кодекс, как Красная Шапочка на темный лес: там опасно, водятся злые волки и прочая нечисть.
В то же время средства массовой информации не оставляют и самым законопослушным гражданам шанса забыть об уголовном праве: «Депутаты приняли поправки в Уголовный кодекс…», «За убийства осужден серийный маньяк, на протяжении нескольких лет охотившийся на пенсионеров…», «Против популярного блогера возбудили уголовное дело…» Ежедневно мы находимся в потоке новостей из мира, где так или иначе затрагивается тема преступлений, что гипертрофирует роль уголовного законодательства в общественной жизни.
Со сказанным наверняка не согласятся специалисты в области уголовного права, разглядев в этих строках посягательство на свою вотчину. Но и им следует признать, что бесконечное распространение уголовно-правовых щупалец путем наполнения Уголовного кодекса все новыми и новыми статьями не ведет ни к чему хорошему. Юристы в сфере уголовного права, как бы они ни были увлечены своим делом, должны равняться на врачей-онкологов. Те тоже борются с не менее страшным врагом, но при этом мечтают, чтобы наступил день, когда все их пациенты выздоровели бы при помощи чудодейственной вакцины, а самим докторам пришлось бы переквалифицироваться и искать себе новую специальность.
Далеко не каждый человек становится жертвой преступлений, и еще меньше людей нарушают уголовно-правовые запреты. Неслучайно Остап Бендер говорил о себе с нескрываемой гордостью: «Никогда никого не убивал. <…> Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость»[93]. Получается, что можно прожить до глубокой старости, так и не понюхав уголовно-правового пороха, а Уголовный кодекс так и останется terra incognita[94].
Примечательно, что и в древних обществах уголовное право занимало сравнительно скромное место в системе законодательства. Перечень запретных деяний, караемых уголовными законами, был невелик, а преступлениями признавались, как правило, лишь самые страшные и опасные деяния (разумеется, с оговоркой, что такие представления со временем в каждом обществе менялись). По логике вещей уголовно-правовые запреты должны быть интуитивно понятны обычному гражданину: не нужно объяснять психически здоровому, дееспособному человеку, почему лишение другого жизни или кошелька в темном переулке преследуется по закону. Напротив, ситуации, когда за решеткой оказываются люди, случайно чихнувшие в неположенном месте или по неосторожности наступившие соседу на ногу в переполненном автобусе, не только абсурдны, но и девальвируют смысл уголовного закона.
Русская литература всегда была очень требовательна и даже чувствительна к уголовно-правовой тематике. Вряд ли и целой книги будет достаточно, чтобы проанализировать все художественные произведения, в которых сюжеты так или иначе связаны с преступлениями, но мы сейчас попробуем разобрать хотя бы самые важные из них.
В повести «Леди Макбет Мценского уезда» Николай Лесков не делает тайну из имени убийцы: уже по названию читатель догадывается, что главная героиня и есть коварная злодейка.
Катерина Львовна Измайлова, молодая купчиха, живет самой обычной жизнью. Она замужем за немолодым уже Зиновием Борисычем. За шесть лет совместной жизни Бог не наградил супругов детьми. Почти неподвижный, как стоячая вода в озере, сюжет начинает бурлить, когда в имении Измайловых прорывает мельничную плотину. Это событие само по себе аллегорично, предвещая прорыв и в жизни героев.
Оставшись в доме без мужа, Катерина Львовна обращает внимание на крепкого задиристого приказчика Сергея. Короткое общение заканчивается близостью хозяйки и работника.
Но «прорвавшаяся плотина» уже несет в дом Измайловых несчастья. Свидетелем супружеской измены невестки становится свекор Катерины Львовны, Борис Тимофеич. Он застает Сергея в доме посреди ночи и пристает с расспросами к нему и неверной женщине. «А чем вы там с ним по ночам займались? Подушки мужнины перебивали? <…> А коли так, — говорит Борис Тимофеич, — так вот же тебе: муж приедет, мы тебя, честную жену, своими руками на конюшне выдерем, а его, подлеца, я завтра же в острог отправлю»[95].
Он запирает любовника Катерины Львовны в погребе и не догадывается, что собственными действиями вынес себе смертный приговор. Катерина Львовна, желая вызволить Сергея, подмешивает Борису Тимофеичу в еду крысиный яд.
Нисколько не сожалея об убийстве и схоронив свекра, женщина продолжает наслаждаться нахлынувшими на нее чувствами и любовной связью, похожей на наваждение. Лишь изредка ее терзают кошмары: «Между ней и Сергеем опять лежит кот, а голова у того кота Бориса Тимофеича во всю величину, как была у покойника, и вместо глаз по огненному кружку в разные стороны так и вертится, так и вертится!»[96]
Второй жертвой Катерины Львовны становится собственный муж, Зиновий Борисыч, который возвращается домой и обвиняет жену в «амурах». Во время ссоры с мужем Катерина Львовна вызывает Сергея и бесстыдно целует его. Этим поцелуем она как бы говорит Зиновию Борисычу, что его дни сочтены.
Любовники тут же задушили обманутого мужчину и спрятали тело в погребе. «Зиновий Борисыч в своем погребке был так хорошо прибран, что без помощи его вдовы или ее любовника не отыскать бы его никому до общего воскресения»[97].
Теперь, казалось, Катерина Львовна и Сергей могут жить вместе, прибрав имение Измайловых себе. Но тут в доме появляется Федор Лямин, малолетний «болезный» племянник Зиновия Борисыча. Сергей подговаривает купчиху убить и Федора, поскольку тот может претендовать на наследство и лишить влюбленных имущества.
Убить мальчика решаются ночью, когда тот остается спать в доме Измайловых. Но преступники не рассчитывают, что именно в эту ночь отмечается «всенощная под двунадесятый праздник», когда в православных церквях до позднего часа идут праздничные богослужения. Прихожане местного храма, проходя мимо дома Измайловых, видят с улицы, как вдова и ее любовник Сергей душат кого-то прямо в постели. «Братцы мои, голубчики! душат кого-то здесь, душат!» — кричат очевидцы[98].
Душегубов схватили и доставили в часть. Первым начинает давать показания Сергей, а за ним и Катерина Львовна.
— Если ему охота была это сказывать, так мне запираться нечего: я убила.
— Для чего же? — спрашивали ее.
— Для него, — отвечала она, показав на повесившего голову Сергея[99].
Любовников судят и приговаривают к каторге. Но постепенно Сергей охладевает к теперь уже бывшей возлюбленной и заводит роман с другой каторжанкой, семнадцатилетней Сонеткой. Во время пароходной переправы над рекой Волгой Катерина Львовна хватает Сонетку и вместе с ней бросается в воду, где обе и тонут.
«Леди Макбет Мценского уезда» — история любви и безумия Катерины Львовны. В архиве любого областного суда найдется гора подобных уголовных дел, где «амуры» заставляли людей идти на чудовищные преступления.
Достаточно небольшая по объему повесть — по определению самого Лескова, очерк — состоит из пятнадцати коротких главок, из которых большая часть посвящена преступлениям. О наступившем для любовников наказании писатель почти не говорит, ограничиваясь несколькими строками: «В конце февраля Сергею и купеческой третьей гильдии вдове Катерине Львовне объявили в уголовной палате, что их решено наказать плетьми на торговой площади своего города и сослать потом обоих в каторжную работу. В начале марта, в холодное морозное утро, палач отсчитал положенное число сине-багровых рубцов на обнаженной белой спине Катерины Львовны, а потом отбил порцию и на плечах Сергея и заштемпелевал его красивое лицо тремя каторжными знаками»[100].
Две последние главки, посвященные следованию на каторгу, из частей о наказании превращаются в повествование о последнем убийстве Катерины Львовны и ее самоубийстве.
На первый взгляд кажется парадоксальным, что большинство русских писателей в таких подробностях рисуют преступные сцены, почти игнорируя тему расплаты, будто полагая, что никакое наказание не способно восстановить поруганную справедливость.
«Преступление и наказание» Федора Достоевского, несмотря на название, так же как и «Леди Макбет Мценского уезда», в большей мере посвящено преступлению, нежели наказанию.
Из-за убийства старухи-процентщицы Родион Романович Раскольников сослан на каторгу. Даже будучи осужденным, он, однако, не сразу понимает своего греха. «Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? — говорил он себе. — Тем, что он — злодеяние? Что значит слово “злодеяние”? Совесть моя спокойна. Конечно, сделано уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за букву закона мою голову… и довольно! Конечно, в таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг»[101].
Прозрение Раскольникова и подлинное воскрешение его умершей души становятся возможными благодаря любви, которой убийцу одаряет Сонечка Мармеладова. Таким образом, Родион Романович приходит к Богу при помощи своей возлюбленной, а не при содействии суда и полиции. «Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. <…> До сих пор он ее и не раскрывал. Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: “Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере… ”»[102]
Это преступление как будто было необходимо, чтобы Раскольников преобразился, стал лучше и добрее. Герой жил во тьме, вел неправильную жизнь и наконец, сотворив самое страшное зло, приходит к свету. Таким образом, история Раскольникова перекликается с библейским преданием о блудном сыне, покаяние которого вызывает особую радость, ведь он «был мертв, и ожил, пропадал, и нашелся» (Лк. 15:32).
По этому поводу Владимир Набоков язвительно писал: «Мне претит, как герои [Достоевского] “через грех приходят ко Христу”, или, по выражению Бунина, “эта манера Достоевского совать Христа где надо и не надо”. Точно так же, как меня оставляет равнодушным музыка, к моему сожалению, я равнодушен к Достоевскому-пророку»[103]. Но очевидно, что без греха не может быть и раскаяния. Если бы и Раскольников, и Мармеладова были с первых же страниц романа безгрешными праведниками, то не могло бы быть и всего романа.
Тем не менее литературная схема, построенная на кардинальном изменении характера и преображении главного героя благодаря бескорыстной, подлинно христианской любви, используется в русской литературе не только в религиозном контексте. Схожий перелом произошел в жизни Пелагеи Ниловны, сумевшей из любви к сыну принять его революционные взгляды (роман «Мать» Максима Горького).
Сюжетные линии упомянутых здесь произведений — «Леди Макбет Мценского уезда» Николая Лескова, «Преступление и наказание» Федора Достоевского и «Мать» Максима Горького — включают эпизоды, в которых действующие лица идут на нарушение закона и оказываются за решеткой. Ими движут разные чувства — любовь к делу или любовь к близкому человеку. В одних случаях суд принимает неправильное решение, а в других — вполне обоснованное, воздавая преступникам по заслугам.
Но во всех трех произведениях авторы не ищут справедливости в законе, они как будто безразличны к тому, что скажет суд. Если юридический нигилизм или, по крайней мере, скептицизм Горького вызван его социалистическими, антиправительственными взглядами, то Лесков и Достоевский, оставаясь убежденными консерваторами и вполне лояльными короне, считают, что правда возможна лишь на небесах. Катерина Львовна, кончив жизнь самоубийством, наказала себя строже, чем любой земной суд. Раскольников по-настоящему осознал свой грех не в зале суда, а благодаря любви Мармеладовой и евангельскому откровению.
В статье «Правосудие и наказание», посвященной «Братьям Карамазовым» Достоевского, британский славист Ричард Пис приходит к следующему выводу: «Правосудие, как его понимает Государство… есть чисто механический процесс — отсечение зараженного члена. С другой стороны, правосудие Церкви — полная этому противоположность; оно не физическое, но духовное»[104]. Подобный взгляд на правосудие близок не только Достоевскому, но и многим другим классикам в отечественной литературе.
Николай Гоголь и Федор Достоевский, Лев Толстой и Антон Чехов почти не верят в земное возмездие за грехи — убийства, предательства и воровство. В русской литературе судьи, чиновники и вельможи нередко изображаются как носители самых низменных человеческих качеств: они глуповаты, трусливы, вечно пытаются угодить начальству, и им совершенно безразличен «маленький человек», будь то преступник или его жертва. Поэтому так часто мы видим на скамье подсудимых невинных людей, которым сопереживаем куда больше, чем судьям или полицейским. А ведь осуждение невиновного — двойное поругание закона: во-первых, свободы или даже жизни лишают непричастного к преступлению, что само по себе противоречит смыслу уголовного закона, а во-вторых, остаются неотмщенными страдания потерпевшего, поскольку подлинному преступнику удалось уйти от наказания.
Однако такое представление о судебной системе несколько однобокое. Ведь говорить, что любой осужденный — это агнец божий, было бы неправильно.
В подтверждение этих слов мы рассмотрим образы настоящих преступников в русской литературе. Помня о том, как часто наши писатели обращались к религиозным мотивам, в качестве иллюстраций мы разберем преступления, известные человечеству с библейских времен.
Рассказ Ивана Бунина «Петлистые уши» — не только одна из вершин в творчестве самого писателя, но и прекрасный материал для специалистов в области уголовного права и криминологии.
Итак, перед нами история о том, как нарушена одна из самых главных библейских заповедей «не убий» (Исх. 20:13).
О главном герое Адаме Соколовиче известно мало. С одной стороны, Бунин подробно описывает внешний вид Соколовича («необыкновенно высокий человек», его «драповое пальто, забрызганное сзади грязью, и кожаный английский картуз»[105]). С другой стороны, подобными деталями Бунин будто намеренно отвлекает нас от личности персонажа. Так, вначале обмолвившись, что Соколович «называл себя бывшим моряком»[106] (курсив наш. — Прим. авт.), писатель передает читателю некоторые сомнения в достоверности этих слов («называть себя» — не значит «быть»).
Соколович физически силен, груб в общении с окружающими, а вечера проводит в дешевых кабаках с бывшими матросами, что будто бы подтверждает версию о матросском прошлом героя. Однако стоит Соколовичу заговорить, как выясняется, что у него необычайно богатый словарный запас, он умеет строить сложные предложения, недоступные его малообразованным собутыльникам. Только вот бредовые мысли, рождающиеся в его голове, странны и, кажется, вызваны душевной болезнью.
Себя Соколович считает выродком[107], но это слово для него не звучит как оскорбление. Выродков он ставит в один ряд с гениями, бродягами и убийцами. Между всеми этими категориями для Соколовича нет никакой разницы, потому что их всех объединяет то, что у них петлистые уши, похожие на петли[108].
Из разговора с пьянчугами мы видим, что Соколович много рефлексирует на тему убийств и даже создал свою собственную теорию. Убийство ему не кажется злом, ведь даже высокоцивилизованным государствам дозволено казнить людей, когда им заблагорассудится[109]. Психопатическая сущность Соколовича раскрывается в его реплике про женщин, которых он называет низкими существами, которые «рождают всех нас, отдаваясь с истинным сладострастием только грубым и сильным самцам…»[110]
Будто нуждаясь в подтверждении своей теории, Соколович той же ночью находит уличную проститутку, приводит ее в дешевую гостиницу, где и убивает, задушив двумя подушками.
По всей видимости, мы имеем дело с маньяком, хотя в тексте нет ни слова о других преступлениях Соколовича. Убийство совершено им не из корыстных интересов, не из чувства личной ненависти или мести, как бывает в большинстве убийств, а из маниакального желания доказать самому себе свою особенность (для Соколовича его особенность выражается в петлистой форме его ушей).
Опасность таких людей, как Соколович, состоит в том, что их теории требуют все новых и новых доказательств. Это значит, что Соколовичи будут убивать либо до тех пор, пока их не остановит полиция, либо пока сами не умрут на свободе.
Мы не знаем, какая судьба ждала Соколовича. Рассказ создан в 1916 году, а потому можно предположить, что описываемые события соответствуют этому историческому периоду. В контексте революционных событий и Гражданской войны такие персонажи проявляли себя по-разному: они либо удовлетворяли жажду убийств, присягнув одной из противоборствующих сил и получив «мандат» на злодеяния, либо продолжали жить незаметной жизнью, убивая беззащитных горожан в подворотнях, борделях и дешевых гостиницах.
В советской криминологии господствовала точка зрения, что преступность имеет социальную природу. Иначе говоря, преступник идет на нарушение Уголовного кодекса лишь под влиянием внешних обстоятельств (будь то голод, угрозы подельников и так далее). Из этого следовало, что построение коммунизма и обеспечение социального благополучия для всех членов общества должно вести к постепенному снижению преступности (чем ближе к коммунизму — тем меньше преступлений). Однако объективная статистика показывала обратное: преступность в советском обществе хотя и была сравнительно невысокой, но все же сохранялась, а по отдельным категориям преступлений росла. Видя такое противоречие, видный профессор криминологии из Саратовского университета Иосиф Ной предположил, что не все преступники мотивированы одними лишь социальными факторами[111]. Некоторые люди переступают закон из-за внутренней предрасположенности к преступлениям.
Теория Ноя вызвала бурю в советской науке и практически сразу была отвергнута коллегами-криминологами. Главные возражения сводились к тому, что концепция Ноя как будто делала шаг назад и возвращала криминологию к антропологическим представлениям о преступности.
Как известно, наиболее заметным представителем антропологической школы был итальянский психиатр и криминолог Чезаре Ломброзо. По мнению Ломброзо, внешние морфологические признаки человека (форма черепа, черты лица и так далее) якобы помогают распознавать людей, склонных к совершению преступлений. Позже «концепцию прирожденного преступника» (homo delinquens), выдвинутую Ломброзо, отвергли как европейские, так и отечественные правоведы (одним из наиболее ярых критиков Ломброзо в России был Анатолий Кони). В то же время ломброзианство сыграло роковую роль в европейской истории. Идеологи фашизма и нацизма взяли на вооружение предположение Ломброзо и пришли к радикальным выводам, что людей, подпадающих под определенные, причем весьма условные внешние описания, следует изолировать от общества и даже применить к ним жесткие карательные меры вплоть до физического истребления.
Несмотря на отдаленное сходство с «концепцией прирожденного преступника» Ломброзо, теория Ноя никогда не сводилась к таким же примитивным категориям: очевидно, что размер носа, разрез глаз или скулы не делают человека ни праведником, ни преступником. По мнению Ноя, однако, нельзя впадать и в другую крайность, когда личность преступника полностью игнорировалась бы и мотивы преступления объяснялись лишь социально-экономическими факторами.
Возвращаясь к бунинскому Соколовичу и примеряя его историю к теории Ноя, мы не можем с точностью сказать, что именно подтолкнуло убийцу к совершению преступления и чем вызвано его психическое расстройство (возможно, он подвергался психологическому насилию в детстве или его чувства однажды отвергла возлюбленная, что породило в нем неадекватную озлобленность и агрессию ко всем женщинам). В образе Соколовича скорее удивляет отсутствие сожаления о содеянном, нездоровое самообладание после совершения преступления, а также нечеловеческое равнодушие к жертве.
Для юристов, занимающихся уголовными делами, чтение таких произведений крайне полезно. Читатель встает на место преступника, думает как убийца. При расследовании преступлений это в высшей степени важно: следователь рассуждает как преступник, чтобы предугадать следующие шаги своего «визави», постараться предупредить возможных жертв и при первой же возможности подловить злодея на ошибке.
В этом смысле не менее интересна «Драма на охоте» Антона Чехова, относящаяся к числу ранних произведений писателя.
Вкратце перед нами история двойного убийства, рассказанная от имени убийцы. Повесть начинается с того, что в редакцию газеты обращается бывший судебный следователь Иван Петрович Камышев. Редактор — поначалу первоначальный рассказчик — не обращает внимания на рукопись, представленную незнакомцем. «Сюжет не новый… Любовь, убийство…»[112] Но позже он возвращается к рукописи и оказывается на пороге разгадки настоящего преступления.
Здесь Чехов реализует технику mise en abyme[113], известную также как «рассказ в рассказе». Место рассказчика теперь занимает автор таинственной рукописи (Камышев). По тексту, правда, то и дело появляются комментарии и вставки редактора, отчего читатели (мы с вами) оказываемся в двойной реальности — сюжетах основной повести и рукописи.
Главным героем рукописи выступает некий следователь Сергей Зиновьев, в котором редактор легко узнает Камышева. Старинный друг Зиновьева, граф Карнеев, приглашает Сергея к себе в усадьбу. Сначала Зиновьев отказывается от приглашения, но потом все же принимает его. Так он оказывается в деревне, в графской усадьбе.
Там Сергей встречает дочь местного лесничего Ольгу Скворцову, девушку в красном, к которой даже начинает испытывать симпатию[114]. И, о счастье, его чувства находят отклик. Но неожиданно Ольга заявляет, что намерена выйти замуж за немолодого графского управляющего Петра Урбенина. Очевидно, что Ольга не любит Урбенина, в управляющем ее могут интересовать лишь деньги. Девушка, всегда казавшаяся романтичной и лишенной всякой меркантильности, поражает Зиновьева подобным отношением к замужеству. Теперь он ее презрительно называет тщеславной Оленькой[115].
По ходу повествования Зиновьев всячески подчеркивает собственный цинизм. Даже узнав об измене Ольги, он не огорчается, а говорит себе: «…ревновать можно только тех, кого любишь, а разве я люблю девушку в красном? Если любить всех девушек, которых я встречаю, живя под луной, то не хватит сердца, да и слишком жирно…»[116]
После шумной свадьбы Зиновьев еще некоторое время живет в усадьбе графа. Он видит, что граф Карнеев ухаживает за Ольгой, а та при этом охотно принимает его ухаживания, ни во что не ставя своего законного мужа Урбенина. Все это вызывает в Зиновьеве отвращение, он покидает графскую усадьбу и возвращается в свой городской дом.
Следующий раз он окажется в усадьбе по приглашению графа поучаствовать в охоте. «Одна охота может сплотить воедино все лучшие силы уезда!»[117] Однако охота нисколько не объединила героев рассказа, а привела к большому разладу. Появляется некая Созя, которая называет себя… женой графа Карнеева. Само ее появление вызывает скандал. Многие гости спешно уезжают. В рукописи зачеркнут отрывок, который должен был пролить свет на то, как Сергей Зиновьев добирался домой после несостоявшейся охоты[118].
В ночь после неудачной охоты происходит трагедия: кто-то совершает покушение на Ольгу, «засадив ей в бок кинжальчиком»[119]. Она умирает не сразу, а некоторое время находится в полубреду и не называет имени своего убийцы.
Следствие ведет Зиновьев, однако в деле своем он неуспешен и удивительно непрофессионален. Опрашивает цыган, которые не могли иметь никакого отношения к произошедшему. Устраивает бесполезные обыски… При этом Зиновьев не удосужился осмотреть место преступления.
— А на месте преступления были? [Спрашивает его прокурор, призванный надзирать за следствием.]
— Нет, еще не был.
Товарищ прокурора поморщился, провел своей белой, женской рукой по свежевымытому лбу и зашагал по комнате.
— Мне непонятны соображения, по которым вы еще там не были, — забормотал он, — это прежде всего нужно было сделать, полагаю. Вы забыли или не сочли нужным?
— Ни то, ни другое: вчера ждал полицию, а сегодня поеду.
— Там теперь ничего не осталось: все дни идет дождь, да и вы дали время преступнику скрыть следы. По крайней мере, вы поставили там сторожа? Нет? Н-не понимаю![120]
Неужели профессиональное чутье так сильно подводит Зиновьева? Следствие в тупике.
В конце концов подозрение падает на Урбенина, мужа Ольги, и Кузьму, графского посыльного. Первого обвиняют в убийстве из ревности, а второго видели смывающим с поддевки бурые пятна. И Урбенин, и Кузьма отрицают свою причастность к убийству. Посыльный и вовсе твердит, что знает убийцу, но назовет его имя только прокурору. На следующее утро, до встречи с прокурором, Кузьму находят задушенным в камере.
В итоге единственным обвиняемым становится Урбенин. Только у него была возможность совершить оба убийства. Ольгу он убил после охоты, а Кузьму задушил в арестантском доме, где они оба находились под следствием. Следствие считает, что Урбенин во время прогулки улучил время и свел счеты с Кузьмой.
Урбенина приговаривают к пятнадцати годам каторги.
Когда Камышев снова приходит в редакцию газеты, редактор заявляет ему, что не верит в виновность Урбенина, а настоящим убийцей мог быть только Камышев-Зиновьев. Тот после недолгих препирательств сознается в преступлениях, но ничуть о них не сожалеет.
Повесть «Драма на охоте» меньше всего похожа на классический детектив. В детективных историях убийство, как правило, совершается в самом начале произведения, а основная часть текста посвящена расследованию. Убийство Ольги и Кузьмы в «Драме на охоте» происходит лишь во второй части. Расследование как таковое толком и не представлено. Вместо него мы видим лжерасследование Зиновьева, цель которого в одном и состоит, чтобы никакого расследования не было.
В русской литературе и сегодня, и в прошлом находится сравнительно много писателей, пробовавших себя в детективном жанре. Однако мало кто из них достиг славы, сопоставимой с популярностью историй о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла, книг об Эркюле Пуаро и мисс Марпл Агаты Кристи или приключений Ниро Вульфа и Арчи Гудвина Рекса Стаута. Русские писатели, как Антон Чехов в «Драме на охоте» и Иван Бунин в рассказе «Петлистые уши», следуя традициям «Преступления и наказания» Федора Достоевского, больше интересуются психологической стороной убийства, внутренним миром убийцы. Для юристов эта особенность текстов русской классики весьма полезна в их профессиональной деятельности, потому что позволяет лучше понять мотивацию и психологию преступника.
Известная библейская заповедь «не кради» (Исх. 20:15) закреплена и в российском уголовном праве. Хищению чужого имущества посвящены сразу несколько статей Уголовного кодекса: о краже, разбое, грабеже и некоторые другие.
Как и в произведениях, где сюжет построен вокруг убийства, русские писатели, как правило, интересуются не объективной стороной кражи (тем, как совершено преступление), а субъективными признаками (почему оно совершено, какие мотивы вели злоумышленника).
В рассказе «Злоумышленник» Антона Чехова дается сцена допроса деревенского мужика следователем. Чехов подчеркивает внешний вид допрашиваемого: «…маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах»[121]. Весьма колоритна и речь «мужичонки». Он использует простонародные выражения (например, вопросительное слово «чаво»[122]) и говорит о себе как о человеке из народа («Мы, народ… Климовские мужики, то есть»[123]). Из деталей складывается обычный образ необразованного и бедного мужика из неназванной российской губернии.
Героя обвиняют в том, что он отвинчивал гайки, крепящие рельсы к шпалам. Подследственный и не отрицает того, что отвинчивал гайки, но не понимает опасности поступка. Свои действия он объясняет тем, что гайки нужны для использования в качестве грузила на рыбалке. Объяснения следователя, что отвинчивание гаек создает угрозу для поездов («Разве ты не понимаешь, глупая голова, к чему ведет это отвинчивание? Не догляди сторож, так ведь поезд мог бы сойти с рельсов, людей бы убило! Ты людей убил бы!»[124]), не действуют на мужика.
Даже когда следователь зачитывает статью закона, «злоумышленник» не понимает собственной вины. И в самом деле, чего же дурного в отвинчивании гаек? В данном случае имеет место юридическая ошибка подследственного (незнание закона), но она, разумеется, не освобождает его от ответственности. Суд может учесть необразованность в качестве смягчающего обстоятельства, но в целом вина вора неоспорима.
В очерке «Воровство» из цикла «Листригоны» Александра Куприна мы видим обратную ситуацию. Рассказчиком выступает некий рыбак из крымской Балаклавы. Он готовится к ловле рыбы сетями. «То, что мы сейчас собираемся сделать, — без сомнения, преступление. По своеобразному старинному обычаю, позволяется ловить в бухте рыбу только на удочку и в мережки. Лишь однажды в год, и то не больше как в продолжение трех дней, ловят ее всей Балаклавой в общественные сети. Это — неписаный закон, своего рода историческое рыбачье табу»[125].
Со слов героя, ловля рыбы сетями в это время года запрещена, но не законом, а неким «историческим рыбачьим табу», то есть обычаем. Однако свои действия рыбак называет преступлением. В действительности преступлением может считаться лишь нарушение конкретной статьи Уголовного кодекса, которой предусмотрена ответственность за общественно опасное деяние. Пренебрежение общественной моралью или обычаями само по себе не равно преступлению.
При этом в «Воровстве» Куприна, как и в «Злоумышленнике» Чехова, подобные случаи являются едва ли не нормой в местности, где живут герои произведений. Так, следователь узнает на допросе климовского мужика, что отвинчиванием гаек промышляют и многие другие в их деревне, здесь это почти что заведенный порядок. Точно так и у Куприна рассказчик после ловли рыбы сетями замечает на себе «несколько чужих быстрых плутоватых взглядов» рыбаков, из чего делает вид, «что не мы одни занималась в эту ночь браконьерством».
В отличие от убийства, воспринимаемого как абсолютное зло, русские писатели куда спокойнее относятся к воровству. Герои, совершающие кражи, нередко весьма симпатичны и добры. На кражу их толкает не маниакальный тип психики, а бедность, глуповатость и логика, что так поступают все.
В этом контексте часто цитируют речь Федора Плевако, выступавшего защитником по делу старушки, укравшей чайник. Женщину обвиняют (и вполне обоснованно!) в мелкой краже, то есть посягательстве на право собственности жертвы, а «собственность священна, все гражданское благоустройство держится на собственности, и, если позволить людям посягать на нее, страна погибнет»[126]. На что Плевако якобы возражает пространной речью: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесят языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник ценою в тридцать копеек (встречается и другая версия, где чайник стоил триста рублей. — Прим. авт.). Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет, безвозвратно»[127].
К этой истории нужно относиться с некоторым недоверием, потому что в большинстве источников она приводится со слов современников, отчего слова Плевако могли быть искажены или попросту выдуманы. Но с юридической точки зрения человек, укравший чайник за тридцать копеек или за триста рублей, не перестает быть вором. Сегодняшний адвокат, ведущий подобное дело, скорее всего, говорил бы в своей речи не о печенегах, татарах и поляках, а о малозначительности. Согласно 2-й части 14-й статьи Уголовного кодекса малозначительное деяние, не имеющее общественной опасности, будет считаться не уголовным преступлением, а административным правонарушением, ответственность за которое существенно мягче. Впрочем, здесь адвокату старушки пришлось бы приложить некоторые старания, так как тридцать копеек и тем более триста рублей времен Плевако по нынешнему курсу рубля могли бы составить весьма приличную сумму.
В «Голубой книге» Михаил Зощенко приписывает известному историку Николаю Карамзину слова: «Если б захотеть одним словом выразить, что делается в России, то следует сказать: воруют»[128]. Широкое распространение воровства и терпимое отношение общества к нему не означает приемлемости преступления. В таких случаях, наоборот, нужно приводить право и жизнь к некому единству: либо смягчать законы, либо работать над тем, чтобы реальная жизнь соответствовала букве и духу закона, каким бы строгим он ни был.
В библейских заповедях, к которым так часто обращаются наши литераторы, говорится о запрете не всякой лжи, а только «ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исх. 20:16). Но, как известно, и малая, во многом безобидная ложь может привести в итоге к разрушительным последствиям.
В пьесе Николая Гоголя «Ревизор» перед нами предстает жизнь типичного провинциального русского городка. Городское начальство так погрязло в коррупции и бесконечной лжи, что жители города совсем разучились отличать правду от кривды. Конец размеренной жизни приходит в час, когда становится известно о скором появлении в городе ревизора из Петербурга.
Дальнейшее развитие событий помнит каждый: за важного столичного чиновника принимают плутоватого коллежского регистратора[129] Хлестакова, волею случая оказавшегося в городе. Практически все, кто встречаются на пути Хлестакова, начиная с городничего и членов его семьи и кончая уездным судьей Ляпкиным-Тяпкиным, в раболепии склоняют головы перед заезжим чиновником, стараются понравиться ему. Такое поведение неслучайно, ведь именно такого отношения к себе они сами привыкли требовать от других — тех, кто ниже их по рангу.
Хлестаков быстро свыкается с новой ролью и уже сам верит в собственную значимость. Он вдохновенно сочиняет небылицы о себе. То он выдает себя за автора «Женитьбы Фигаро» и «Роберта Дьявола», то рассказывает о том, что дает балы в Петербурге, где гостей угощают невиданными по тем временам арбузами, «супами в кастрюльке прямо на пароходе… из Парижа»[130].
Своими россказнями он не только «подпустил пыли»[131], но и усилил благоговение перед собой. Один из обитателей города, помещик Бобчинский, заявляет: «Вон оно что значит человек. В жисть не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху»[132].
До того как обман Хлестакова будет раскрыт, ему удается уехать из города, получив до этого немало денег от городских чиновников. Причем последние думают, что дают Хлестакову взятку, а сам Хлестаков уверен, что ему дают взаймы.
Уже после отъезда Хлестакова выясняется, что старания чиновников были напрасны: в город приехал настоящий ревизор.
Может ли Хлестаков быть привлечен к суду? В уголовном законодательстве предусмотрено несколько случаев, когда ложь карается мечом правосудия. Это, например, заведомо ложный донос и дача заведомо ложных показаний в суде. Но, кажется, эти случаи не применимы к Хлестакову.
Впрочем, положение Хлестакова не столь безоблачно с точки зрения закона. Прежде всего он рискует быть обвиненным в мошенничестве (159-я статья Уголовного кодекса). Особенность мошенничества состоит в том, что обман используется для завладения чужим имуществом. Хлестаков прекрасно понимал, что окружающие считают его важным человеком, генерал-губернатором, и именно поэтому давали ему деньги. По всей видимости, у прокурора в суде будут неплохие шансы, чтобы отправить Хлестакова за решетку. Спасения от тюрьмы Хлестаков добьется, если докажет, что считал полученные деньги не взяткой, а займом и намеревался вернуть полученное до последней копейки. Иными словами, стороне защиты (Хлестакову и его потенциальному адвокату) в гипотетическом уголовном деле следует доказать отсутствие умысла на завладение чужими денежными средствами.
А вот городским чиновникам, попади их дело в суд, пришлось бы куда сложнее. Почти все они были бы обвинены в даче взятки или, по крайней мере, покушении на дачу взятки, так как их умысел был прозрачен с первой секунды. Они принимали Хлестакова за ревизора из столицы и пытались подкупить его.
Имена героев «Ревизора» давно стали нарицательными в российском обществе. Явления и пороки, о которых рассказывает Николай Гоголь, существуют и поныне. Поэтому комедийная форма произведения не умиляет читателя-юриста, но позволяет в познавательной форме изучить анатомию коррупции и лжи.
Не менее важная библейская заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего» (Исх. 20:17). Упоминаемая одной из последних, данная заповедь не просто важна сама по себе, а тесно связана с другими библейскими запретами (не убий, не кради, не произноси ложного свидетельства и так далее). Дело в том, что за многими преступлениями, как правило, стоит корыстный мотив или человеческая зависть к чужому счастью. Ведомые низменными чувствами, люди встают на тропу преступлений.
Хорошо известна история дружбы и вражды Кирилы Петровича Троекурова и Андрея Гавриловича Дубровского (роман «Дубровский» Александра Пушкина). Нелепая ссора приводит к взаимным обидам и недомолвкам. Троекуров даже думает «учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее дотла и осадить самого помещика в его усадьбе»[133]. Но вскоре он, не отказываясь от цели доставить неприятности бывшему приятелю, выбирает новое и более коварное средство борьбы. Дубровский будет разорен, но только с соблюдением законных процедур («В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение»[134]).
Троекуров нанимает мелкого чиновника Шабашкина, который должен помочь ему с юридической стороной задуманного плана. Тот заверяет помещика-самодура: «Извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие»[135]. Так начинается судебная тяжба. Шабашкин выясняет, что деревня Кистеневка со всем поместьем Дубровского раньше принадлежала отцу Кирилы Петровича и тот продал ее отцу Андрея Гавриловича. Однако все документы, подтверждающие куплю-продажу (купчая), сгорели во время пожара, и теперь у Андрея Гавриловича не осталось никаких доказательств законных прав на имущество.
Пушкин обращает внимание на непривычную быстроту, с которой действовали судьи, рассматривавшие дело. И эта деталь тоже весьма показательна из-за своей нетипичности для медлительной, неповоротливой бюрократической машины. Более того, когда Троекуров вошел в помещение суда, аж «[ч]лены [суда] встретили его с изъявлениями глубокого подобострастия, придвинули ему кресла из уважения к его чину, летам и дородности»[136].
Суд, выслушав объяснения сторон, спешно принимает решение в пользу Троекурова и отбирает Кистеневку у Дубровского.
В скором времени Андрей Гаврилович умирает. Кистеневка окончательно переходит в руки Троекурова, а в округе появляется разбойничья шайка, за которой, как потом выяснится, стоит сын Дубровского, желающий отомстить Троекурову.
В этой истории перед нами предстают гражданско- и уголовно-правовые вопросы, которые с особой внимательностью освещает сам Пушкин.
Так, в решении суда сказано: «…оное имение, по показанию старожилых людей, было у гг. Дубровских несколько лет в бесспорном владении, и из дела сего не видно, чтоб со стороны г. Троекурова были какие-либо до сего времени прошения о таковом неправильном владении Дубровскими оного имения»[137]. Фактически Пушкин говорит о проблеме приобретательной давности.
Еще в древнерусском праве, включая обычное право и положения Псковской судной грамоты, считалось, что после пятилетнего пользования землей у владельца возникает право собственности[138]. Иными словами, если человек находил заброшенный земельный участок и не знал наверняка, что участок принадлежит другому лицу, то через пять лет беспрерывного пользования, обработки и засевания этой земли он, то есть новый владелец, и признавался собственником.
После присоединения псковских земель к Московскому княжеству институт приобретательной давности постепенно забывается русскими юристами. Лишь в 1832 году, то есть незадолго до написания романа «Дубровский» (1833), в российском законодательстве появляется понятие давности владения, для которого необходимо десять лет открытого и непрерывного пользования землей[139].
К слову, схожие нормы существуют и в нынешнем законодательстве России: право собственности в силу приобретательной давности возникает в отношении недвижимого имущества в течение пятнадцати лет, а для иного имущества применяется сокращенный пятилетний срок давности (234-я статья Гражданского кодекса).
Нет никаких сомнений, что Пушкин, будучи человеком образованным и следящим за общественно-политическими событиями, не мог не знать о подготовке реформы по возвращению в российское право положений о приобретательной давности. Достаточно скучный для обывателя юридический вопрос используется Пушкиным филигранно и позволяет усилить драматизм всего сюжета.
Дубровские приобрели Кистеневку, когда Андрей Гаврилович был еще совсем ребенком («он в то время был в совершенном малолетстве и после смерти его отца таковой крепости (сделки. — Прим. авт.) отыскать не мог»[140]). В свою очередь, спор между Андреем Гавриловичем и Кирилой Петровичем разгорается, когда оба их родителя, заключившие сделку, давно умерли, да и сами они не так молоды и воспитывают собственных детей. Очевидно, что с момента, как Дубровские приобрели Кистеневку, прошло больше десяти лет. Более того, свидетели по делу, окольные жители, подтвердили под присягой, что семья Дубровских живет в Кистеневке больше семидесяти лет[141].
Требование Троекурова никак не могло быть удовлетворено справедливым судом, даже несмотря на то, что у Дубровского не сохранились документы, подтверждающие куплю-продажу. Судебное решение поражает вопиющей несправедливостью. Власть, которой обладает Троекуров над судьями, позволяет ему встать над законом. Его поведение в отношении Дубровского в равной степени нарушает как законы нравственные, так и государственные.
Принятое решение — не результат судейской ошибки или случайности. В романе рассказывается, как готовился к судебному разбирательству Шабашкин, «стращая и подкупая судей и толкуя вкривь и впрямь всевозможные указы»[142]. В свою очередь, Дубровский, не сомневавшийся в собственной правоте, отнесся к подготовке к процессу спустя рукава и толком не удосужился представить дополнительные доказательства в суд.
Обстановка в суде, которую столь красочно описал Пушкин, демонстрирует, что судебные палаты не всегда оказываются местом, где по-настоящему охраняются права граждан. В тех случаях, когда свобода и независимость судей сломлена, суд, подобно старой плотине, рушится под напором накопившейся грязной илистой воды и открывает путь алчности и коварству Троекурова, обрекая Дубровского на верную погибель.
Возвращаясь к разговору о причинах, по которым русские писатели так суровы к судьям и всем тем, кто должен вершить закон, стоит обратить внимание на одно обстоятельство.
В прошлом в среде европейских юристов была популярна фраза, произносимая всегда на французский манер: Il y a des juges à Berlin, то есть «в Берлине есть судьи». Она означала веру в то, что справедливость обязательно можно отыскать, даже если для этого придется пройти долгий путь и дойти до самых опытных и знающих судей, заседающих где-нибудь в далеком Берлине. В России, напротив, никогда не верили в собственные суды, а главное — в судей. Об этом красноречиво свидетельствуют народные пословицы: «Закон — что дышло: куда повернешь — туда и вышло», «Не бойся суда, бойся судьи», «Суд прямой, да судья кривой». Поэтому о справедливости либо молили Бога, либо шли на поклон к государю. Вероятность, что Бог или царь услышат молитвы несчастных просителей, была всегда выше, чем надежды на закон.
Стали крылатыми слова из «Горе от ума» Грибоедова:
А судьи кто? — За древностию лет
К свободной жизни их вражда непримирима,
Сужденья черпают из забытых газет
Времен Очаковских и покоренья Крыма;
Всегда готовые к журьбе,
Поют все песнь одну и ту же,
Не замечая об себе:
Что старее, то хуже[143].
Грибоедовское выражение «А судьи кто?» хотя и не обращено к судьям в узком смысле этого слова, то есть к чиновникам, вершащим правосудие, но в полной мере отражает укоренившееся в народе недоверие к земному правосудию.
Владимир Короленко, выдающийся писатель и один из самых отважных общественных деятелей конца XIX и начала XX века, в «Детях подземелья» точно передает сложное отношение общества к судьям. Главный герой, шестилетний Вася, рано потеряв мать, отдаляется от отца. Тот факт, что отец Васи — «пан судья», сначала подается как второстепенный. Короленко уделяет больше внимания тому, как портились отношения мальчика с его овдовевшим отцом, который почти перестал заниматься воспитанием детей после смерти любимой жены.
Вася часто сбегает из дома и сближается с «безвестными личностями» — живущими в окрестности нищими. С удивлением он слышит от них: «Судья — самый лучший человек в городе… Он засудил даже одного графа»[144]. Данное открытие позволяет Васе по-новому взглянуть на родного отца.
К слову, Короленко родился в семье уездного судьи. С детства он видел, как важен закон и какую роль в жизни простых людей играет судья, которому дано уникальное право — говорить от имени закона и вершить правосудие.
Говоря о российских судах и их отражении в отечественной литературе, нельзя обойти вниманием «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского и «Воскресение» Льва Толстого. У этих романов много общего, причем их общность случайна, непреднамеренна и оттого еще более символична. Во-первых, оба романа стали последними для их авторов. Во-вторых (и что куда важнее), они написаны с большим вниманием к юридической стороне сюжетов. Проявляя писательскую добросовестность, и Достоевский, и Толстой до мелочей точны в воспроизведении судебных реалий того времени.
Даже самый подробный пересказ сюжетов этих текстов не передаст их подлинного значения, а потому всякому читателю, действительно заинтересованному в познании психологии уголовного права, стоит самостоятельно обратиться к оригиналам. Особенность этих великих произведений в том, что они написаны с учетом действовавшего тогда законодательства, многие принципы которого по наследству перешли и праву нынешнему. Поэтому чтение «Братьев Карамазовых» и «Воскресения» не менее полезно, чем штудирование постановлений пленумов Верховного суда.
«Братья Карамазовы» — один из самых крупных и, кажется, самых загадочных романов Федора Достоевского. Как часто бывает у писателя, повествование ведется неравномерно: ритм произведения то ускоряется, то практически замирает и вовсе отвлекает читателя от расследования убийства.
Считается, что «Братья Карамазовы» — детектив: один из узловых сюжетов произведения — убийство старшего Карамазова. Но есть причина, по которой этот роман все-таки нельзя считать детективом в строгом смысле этого слова: здесь нет прямого ответа на вопрос, кто убил отца братьев Карамазовых Федора.
В самом тексте даются по крайней мере два ответа. Первый — Дмитрий Карамазов. Он формально признан убийцей присяжными и сослан в Сибирь. Но сомнения в правильности приговора рождаются из названия заключительной, двенадцатой, книги[145] — «Судебная ошибка».
Второй возможный убийца — Смердяков, незаконнорожденный сын убитого, воспитанный лакеем Федора Карамазова, Григорий. «Не любит он нас с тобой, этот изверг, — говорил Григорий [своей жене] Марфе Игнатьевне, — да и никого не любит. Ты разве человек, — обращался он вдруг прямо к Смердякову, — ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто…»[146] Сегодня считается, что именно Смердяков — подлинный убийца.
Однако все обвинения, которые читатель способен выдвинуть против Смердякова, основаны не столько на реальных поступках персонажа, сколько на его человеческой натуре и путаном признании, которое он сам сделал в личной беседе с Иваном Карамазовым незадолго до самоубийства. С юридической точки зрения этого недостаточно для признания вины человека[147]. Прокурор констатирует, что нет «не только факта, но даже сколько-нибудь сообразного с человеческим смыслом намека на какой-нибудь факт», что подтверждало бы вину Смердякова[148].
На суде адвокат Дмитрия Карамазова Фетюкович, тщетно пытаясь защитить подсудимого от нападок прокурора, обращает внимание на противоречие: «Повторяю, тут вся логика обвинения: кто же убил [своего отца Федора], как не он [его сын Дмитрий]? Некого, дескать, поставить вместо него. Господа присяжные заседатели, так ли это?»[149]
Задача прокурора — изобличить виновного в содеянном. В деле Дмитрия Карамазова обвинитель забывает о своем долге и пытается оправдать свидетелей, включая лакея Григория, его жену Марфу и покойного Смердякова. А ведь им никаких объявлений и не предъявлялось. Тем не менее присяжные приходят к выводу, что к убийству отца мог быть причастен только Дмитрий. Но даже если присяжные были согласны с прокурором в том, что крови Федора Карамазова нет на руках Смердякова и воспитавших его стариков Григория и Марфы, то этого все равно недостаточно для обвинительного вердикта, уличающего Дмитрия в отцеубийстве.
Впрочем, дальше адвокат Фетюкович допускает ту же самую ошибку, которую ранее совершил прокурор. Он принимается с жаром утверждать, что в убийстве виновен Смердяков — на тот момент уже покойный, а значит, и не способный заступиться за себя в суде. По закону Фетюкович должен был посвятить свое выступление оправданию Дмитрия, указывая на процессуальные нарушения полиции и прокурора, исследуя доказательства, приводя дополнительные улики и анализируя свидетельские показания, а не тому, чтобы обвинять в содеянном другого человека, забыв о собственном доверителе.
Наверняка современного российского юриста, читающего «Братьев Карамазовых», почти не удивляет исход разбирательства: присяжные остаются глухи к эффектной речи адвоката Фетюковича, соглашаются с прокурором и признают Дмитрия Карамазова виновным.
Вообще об эффектных речах следует сказать несколько слов. Основные события в «Братьях Карамазовых» разворачиваются во второй половине 1860-х годов, а сам роман написан в 1880 году. Это время приходится на великие судебные реформы Александра Второго, когда в России впервые появляются суды присяжных и независимая адвокатура, а вместе с ними бурно развивается искусство судебной речи. Подобные речи становятся особым элементом общественной жизни. Их тексты печатают газеты, по их мотивам пишут романы и ставят спектакли.
Неслучайно и прокурор, и адвокат в деле Дмитрия Карамазова позволяют себе очень пространные, художественные рассуждения, изобилующие метафорами, олицетворениями и аллюзиями. Так, например, прокурор цитирует известное гоголевское выражение «Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!», добавляя, что «если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то, кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь!»[150]
Сравнение провинциального городка Скотопригоньевска, где совершено убийство, — равно как и всего российского общества, — с тройкой лошадей удостаивается аплодисментов. «Здесь речь Ипполита Кирилловича (прокурора. — Прим. авт.) была прервана рукоплесканиями. Либерализм изображения русской тройки понравился. Правда, сорвалось лишь два-три клака, так что председатель не нашел даже нужным обратиться к публике с угрозою “очистить залу” и лишь строго поглядел в сторону клакеров. Но Ипполит Кириллович был ободрен: никогда-то ему до сих пор не аплодировали! Человека столько лет не хотели слушать, и вдруг возможность на всю Россию высказаться!»[151]
В приведенном описании каждое слово имеет определенный подтекст. С одной стороны, оно отражает то, как публика воспринимала судебные речи, а с другой — высмеивает склонность юристов к позерству и пустословию.
Литературный портрет адвоката Фетюковича куда сложнее и списан с образа известного правоведа Владимира Спасовича. Он предстает в несколько ином виде, чем прокурор Ипполит Кириллович. Достоевский — точнее, рассказчик, остающийся за кулисами действия — признает юридическое мастерство адвоката: то, как он придает делу нравственное звучание, то, как из мелких штрихов рисует целостную картину трагедии семьи Карамазовых.
Ипполит Кириллович построил свое выступление на историческом методе, то есть изложении событий уголовного дела в строго хронологической последовательности. Однако речь Фетюковича более глубока и многомерна. Неудивительно, что и публика воспринимает адвоката с большим энтузиазмом. Во время его речи «сорвались было сильные рукоплескания из многих концов залы, но Фетюкович даже замахал руками, как бы умоляя не прерывать и чтобы дали ему договорить»[152].
Последние слова защитительной речи адвоката Фетюковича перед присяжными часто цитируют и современные юристы: «Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного, — слышите ли, слышите ли вы этот величавый голос из прошлого столетия нашей славной истории? (курсив наш. — Прим. авт.) Мне ли, ничтожному, напоминать вам, что русский суд есть не кара только, но и спасение человека погибшего! Пусть у других народов буква и кара, у нас же дух и смысл, спасение и возрождение погибших. И если так, если действительно такова Россия и суд ее, то — вперед Россия, и не пугайте, о, не пугайте нас вашими бешеными тройками, от которых омерзительно сторонятся все народы! Не бешеная тройка, а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет к цели. В ваших руках судьба моего клиента, в ваших руках и судьба нашей правды русской. Вы спасете ее, вы отстоите ее, вы докажете, что есть кому ее соблюсти, что она в хороших руках!»[153]
Вне всяких сомнений, что сегодняшние судьи не стали бы слушать подобных речей, быстро прервав их словами «переходите ближе к делу». Однако до 1917 года такую манеру считали не просто приемлемой — юристы воспринимали ее в качестве образца для подражания[154].
Исход дела Дмитрия Карамазова — обвинительный приговор присяжных — кажется закономерным и неизбежным в нынешних российских реалиях. Сегодня разбирательства в судах стали формализованными, представители сторон редко говорят цитатами из Гоголя и обходят стороной вопросы нравственности и морали. Что привело к подобным переменам?
Дело в том, что для успеха любой речи важно одно условие — умение говорить на языке аудитории.
В прежние времена значительную часть уголовных дел слушали суды присяжных, то есть люди из народа. Как правило, они не имели отношения к юриспруденции и оказывались в суде в первый раз для рассмотрения конкретного дела. Сейчас присяжных заседателей почти полностью вытеснили профессиональные судьи, для которых слушание уголовных дел — повседневная рутина. Отступления и мудрствования в речах сторон такие судьи воспринимают с раздражением, как попытку заговорить зубы.
Убедить судью в чем-либо можно лишь ссылкой на статью и пункт нарушенного закона, все остальное его как будто не волнует. Наоборот, для того, чтобы обвиняемого услышали и поняли присяжные заседатели, «люди с улицы», нужно сделать упор на человеческую сторону дела, говорить о чувствах и переживаниях подсудимого, его мотивах и отношениях с жертвой и обществом.
Преимущество суда присяжных в том, что он позволяет обвиняемому достучаться до сердец обывателей, глубин народа: там судят не только законом, но и народной мудростью. Впрочем, было бы неправильным идеализировать суд присяжных, ведь и он может быть источником несправедливости и незаконности.
Суд глазами присяжного описан в «Воскресении» Льва Толстого. Катюшу Маслову судят за то, что она украла деньги и отравила некого купца Ферапонта Емельяновича Смелькова. Дело Масловой, как и в случае Дмитрия Карамазова, слушали присяжные заседатели, хотя здесь и не звучало витиеватых речей, подобных тем, что были у Ипполита Кирилловича и Фетюковича.
После судебного заседания присяжные заседатели проводят почти пять часов в спорах друг с другом и не могут определиться с тем, как поступить с Масловой. Кажется, не вполне осознавая значения происходящего, присяжные соглашаются с тем, что подсудимая виновна, хотя и умысла грабить Смелькова не имела, да и денег не похищала. «Все так устали, так запутались в спорах, что никто не догадался прибавить к ответу: да, но без намерения лишить жизни»[155].
Налицо очевидная ошибка! Но судьи, видя нарушение закона и досадное недоразумение, остаются безразличными: их мысли заняты собственными заботами. Так, один из судей в то утро куда больше беспокоится о своем пошатнувшемся здоровье — катаре желудка — и загадал, что если «число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет»[156]. Из-за такого легкомысленного отношения судей и присяжных к уголовному делу судьба Масловой оказывается предрешенной: ее ждет каторга.
Окончательное изничтожение всего человеческого в судах произошло в сталинские годы. К этому времени не только были полностью отменены суды присяжных, но и фактически была ликвидирована независимость судов. Судьи превратились в чиновников самого низкого ранга, эдаких Акакиев Акакиевичей, не способных противостоять злу. Эти исторические перемены в отечественной системе правосудия наглядно представлены в «Тяжелом песке» Анатолия Рыбакова.
В 1930-е годы Якоба Ивановского обвиняют как «чужака», человека «сомнительного социального происхождения и расхитителя». По сфабрикованному делу проходят несколько обвиняемых, а сам процесс приобретает политический характер. Старорежимные адвокаты, пытаясь хоть как-то спасти подзащитных, говорят об их человеческих качествах, об их отношении к советской власти (должно быть, именно так строил бы свою речь и Фетюкович).
Но адвокат Ивановского Терещенко выбирает другую тактику. Его речь оказывается длинной и невероятно скучной. «Когда [другие юристы] защищали своих подзащитных, то все чуть ли не плакали, а когда говорил [адвокат] Терещенко, никто не плакал, от номеров накладных, циркуляров и инструкций не заплачешь»[157]. Простоватый Терещенко прекрасно понимал, что «не публика выносит приговор, а суд»[158]. В отличие от большинства обычных граждан, профессиональные судьи чаще всего безразличны к эффектным речам и цитатам, звучащим в зале суда. Убедить судей скорее способны юристы, которые «каждое свое доказательство подкрепля[ют] материалами дела, страница такая-то и такая-то, документ такой-то и такой-то»[159]. И тактика Терещенко срабатывает. Якоба удается вырвать даже из лап сталинских палачей: он отделывается почти что легким испугом — условным сроком.
Таким образом, мы видим, как на протяжении нескольких десятилетий, с 1860-х по 1930-е годы, происходит постепенная бюрократизация уголовного судопроизводства, изживание из него всего человеческого. Как следствие, листая материалы уголовных дел, судья чаще всего не имел и повода подумать о том, что в его руках находится чья-то жизнь. Характеристики, справки и протоколы, написанные казенным языком, не способны ничего сообщить о человеке, оказавшемся на скамье подсудимых. Приговоры выносились — и, к нашему несчастью, выносятся — не живым людям, а «фигурантам уголовных дел».
Тем не менее несправедливость, с которой столкнулись Дмитрий Карамазов, Катюша Маслова и Якоб Ивановский, существует не по воле закона, а вопреки ему. Любая правовая норма — причем не только уголовного закона, — как бы искусно она ни была написана, в конце концов может быть умножена на ноль и стерта в порошок, если окажется в руках недобросовестных и бесчестных людей, лишь по недоразумению облачившихся в судейские мантии и прокурорские мундиры. Поэтому и отечественная литература смотрит на уголовный закон и судей с большой осторожностью, пускай и не отрицая их громадной роли в общественной жизни.