Жизнь была бы невозможна без гражданского права. Точно так и гражданское право невозможно без жизни. Кажется, гражданское право и есть сама жизнь. Литература же, как известно, неустанно исследует под микроскопом жизнь со всеми ее причудами, неожиданными поворотами и сюрпризами. Поэтому и гражданское право всегда находится в литературной орбите.
Просыпаясь ранним утром от звонка будильника, мы с трудом продираем глаза, шаркая, идем в душ и приводим себя в порядок. Но не успевает наша рука коснуться смесителя, тысячи законов, подобно единому оркестру, начинают играть необыкновенную юридическую симфонию, мотивы которой мы, возможно, и не слышим, но именно благодаря им бесперебойно получаем воду из крана. Симфония эта называется «Гражданское право».
Коммунальные услуги — подача электричества, горячей воды и тепла — кажутся нам сегодня вполне привычными. Но мало кто задумывается о том, каким образом эти блага цивилизации поступают к нам. Подобное чудо становится возможным благодаря гражданско-правовым договорам. Они связывают десятки электростанций, города-миллионники и крошечные деревни паутиной, сплетенной из линий электропередачи. Силой гражданского права пар из котельных поступает в жилые дома и учреждения по километрам труб, делая жизнь современного человека комфортнее. Стоит сломаться хотя бы одному винтику в системе гражданского права, как практически любой из нас почувствует на себе последствия.
Но вернемся к нашему утреннему распорядку. Вот мы благополучно завершили все приготовления. Опаздывая, выходим из дома и сломя голову бежим к ближайшей автобусной остановке. Право и тут тенью следует за нами: в момент, когда мы показали кондуктору проездной билет или приложили карту к турникету, закон признал нас стороной договора пассажирской перевозки. Теперь Гражданский кодекс с Законом о защите прав потребителей позаботятся о том, чтобы во время поездки мы чувствовали себя в безопасности и вовремя прибыли в пункт назначения.
Добравшись до офиса и переведя дыхание, мы включаем компьютер, проверяем электронную почту и, тяжело вздохнув, понимаем, что не готовы к рабочему дню без чашки бодрящего кофе. Приходится идти в кофейню за углом, где нас, как всегда, ждет улыбчивый бариста хипстерского вида. Он награждает нас ритуальным утренним приветствием и вручает спасительный стакан крепкого эспрессо. Теперь в нашей копилке еще один договор — уже розничной купли-продажи. Благодаря этому договору мы можем быть уверены, что кофе в стакане не просрочен, а горячий напиток не прольется из одноразового стакана и не обожжет нам руки. В противном случае кофейне придется иметь дело с нашими верными товарищами, с которыми познакомились немногим ранее: Гражданский кодекс и Закон о защите прав потребителей, подобно стражникам, стоят возле нас.
Наконец-то мы взбодрились, почувствовали радость от жизни и возвращаемся к рабочему месту. Возможно, хотя бы теперь задремало гражданское право, оставив нас в покое? Не тут-то было! Ведь после покупки в кофейне вы стали собственником, или, говоря юридическим языком, субъектом абсолютного вещного правоотношения. Теперь ваш коллега, который сидит в нескольких метрах от вас, бывшая жена, с которой вы не общались несколько лет, и даже папа римский, которого вы никогда и не видели в жизни, — все они вдруг оказались связаны с вами абсолютным вещным правоотношением. Все люди на планете — именно так — должны считаться с тем священным фактом, что вам принадлежит одноразовый стаканчик с кофе, и никто не может отнять у вас этого статуса. Для всех них вы носите гордое имя «собственник». И нет никакой разницы, купили вы стакан эспрессо в кофейне или нефтеперерабатывающий завод, — в глазах гражданского права вы собственник и нет никого важнее вас на белом свете.
И так день за днем гражданское право следует за нами по пятам, а на самом деле заботится как о неразумных детях. Удобно устроившись в гробу и отбывая к праотцам, вы можете быть уверенными, что ваше земное имущество осталось в любящих руках гражданского законодательства: нормы о наследовании найдут им достойное применение, пока вы будете спать вечным сном. Нормами Гражданского кодекса определено то, как будет исполнено ваше завещание, кому достанется дачный участок с машиной и кому придется расплачиваться с долгами. Даже если вы не удосужитесь составить завещание, то и тогда Гражданский кодекс придет на помощь, разъяснив вашим потомкам, кому и что достанется из наследственной массы, оставленной почившим после долгой и счастливой жизни.
Все перечисленные примеры раз за разом отсылают нас к особой отрасли права — гражданскому (частному) праву, или, как еще говорят, цивилистике. Именно гражданское право регулирует жизнь человека с момента рождения и до самой смерти.
Что же собой представляет столь могучая и всесильная отрасль права, о которой мы постоянно говорим с придыханием и пиететом? Ответ на этот вопрос мы найдем в первой статье Гражданского кодекса.
Гражданское законодательство основывается на признании равенства участников регулируемых им отношений, неприкосновенности собственности, свободы договора, недопустимости произвольного вмешательства кого-либо в частные дела, необходимости беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечения восстановления нарушенных прав, их судебной защиты.
В этих строках заложена мудрость, накопленная не только отечественным правоведением, но и всем человечеством на протяжении нескольких тысяч лет. Равенство граждан, неприкосновенность собственности, свобода договора, защита частной жизни от чьего-либо вмешательства, возможность искать правду не в кулачных боях, а в суде стали для нас, к счастью, привычными и как будто само собой разумеющимися явлениями. Хотя еще в XIX и даже XX веке нашим предкам приходилось нередко платить жизнями за одно лишь дерзновение мечтать обо всем этом.
Если вы не до конца осознаете глубину первой статьи Гражданского кодекса, представьте на мгновение мир, где этой статьи не было бы вовсе. Для этого надо вспомнить классические антиутопии Евгения Замятина и Джорджа Оруэлла — реальность, где нет равенства людей, где попирается собственность, договор в любой момент может быть разорван и растоптан, а укрыться от всевидящего ока «большого брата» невозможно даже в собственной спальне.
В высшей степени практичное, гражданское право существует не в верхних слоях атмосферы, а прямо здесь, на грешной земле. Правда, цивилистов иногда корят за болезненный интерес к деньгам. Не то в шутку, не то всерьез коллеги-юристы вечно подтрунивают над цивилистами, намекая на мещанские повадки, мелочность и меркантильность. Нет почти ничего, что Гражданский кодекс не пересчитал и не оценил бы в деньгах: и свечной заводик, и место в первом ряду на премьере спектакля модного режиссера-авангардиста, и выбитый в пьяной драке глаз — все для цивилистов имеет цену.
Разве можно с доверием относиться к отрасли права, основу которой составляют одни лишь деньги? «Люди гибнут за металл, / Сатана там правит бал», — приходят на ум строки из оперы Шарля Гуно «Фауст»[53].
Гражданское право не пытается поменять природу человека, падкого на деньги, но бросает ему спасательный круг. Иначе без цивилистики на сцену тотчас вырвутся темные силы: Мефистофель, рэкетиры из 1990-х и… Три Толстяка.
Мир «Трех Толстяков» Юрия Олеши — вымышленная, но крайне правдоподобная реальность, где безымянной страной правит наглая троица, захватившая народные богатства. Поделив страну, как пирог, и урвав себе куски повкуснее, Три Толстяка и их прислужники создали невыносимые условия жизни для обычных людей. Правители стремятся удержать свое господство, обкрадывая и без того нищее население. Каждый день хозяева несчастной страны идут на преступления: запугивают многострадальный народ, на корню пресекают роптание, душат голоса недовольных. Страна Трех Толстяков — пример государства, где единственным законом признается беззаконие и где не чтут никаких конституций и кодексов (там и слов таких не слышали!).
Наивны те, кто полагают, что Три Толстяка — авторский вымысел, как какие-нибудь кикиморы да лешие с Бабой-ягой. В действительности полумифические образы выражают вполне реальные общественные пороки, победить которые по плечу лишь гражданскому праву.
Если обратиться к мировой истории, то можно проследить закономерность. Самые жестокие правители прошлого, повинные в гибели тысяч людей, почти никогда не начинали правление с массовых убийств. На первом этапе они лишали подданных собственности, денег, мелких свобод. И поначалу граждане как будто бы соглашались с такими лишениями… «Подумаешь, отдать королю или бургомистру часть своего урожая и горстку монет. Не обнищаем!» Но тиранам всегда мало награбленного, с каждым разом они требуют все больше и больше.
Лучшим примером сказанному служат антиеврейские законы в нацистской Германии. После 1933 года, когда гитлеровцы пришли к власти, евреи были лишены своих прав не в одночасье, а в несколько этапов: сначала ограничения накладывались в сфере торговли, предпринимательства, трудоустройства и учебы, то есть в сферах, которые преимущественно регулируются гражданским правом. И многие даже мирились с такими ограничениями, простодушно надеясь, что со временем правительство одумается и отменит безумные законы. Но за «безобидными» запретами последовали большие преступления: Германия и вся Европа скатились в самый печальный период своей истории. Лишенные базовых гражданских прав, евреи, а вслед за ними и другие этнические и социальные группы стали подвергаться массовому уничтожению на территориях, контролируемых нацистами.
Гражданское право, будучи одним из самых политически нейтральных, однако, первым становится объектом нападок Трех Толстяков. Человек, лишенный имущественных прав, становится совершенно беспомощным. Тогда его без труда можно лишить и свободы, и жизни.
Герои Юрия Олеши были бы несказанно удивлены, если бы им довелось познакомиться с гоголевским Чичиковым. У того, конечно же, не было амбиций прибрать власть в целой стране, но и его смекалке позавидовали бы многие.
Афера Чичикова достаточно незамысловата и в то же время хитроумна. В XVIII–XIX веках государство проводило ревизии, то есть перепись крестьянского, подневольного населения. Сведения о крепостных вносились в «ревизские сказки», на их основе рассчитывали «подушную подать» (имущественный налог по-нашему), которую платили помещики. Точно так сегодня мы платим налоги с автомобиля или земельного участка.
Но проблема состояла в том, что число крепостных у каждого помещика постоянно менялось по естественным причинам: одни умирали, другие рождались, тогда как размер налога оставался фиксированным до следующей ревизии. И если у владельца умирало слишком много крестьянских душ, которых не в полной мере замещали вновь рожденные крепостные, то помещику приходилось переплачивать казне, пока не проведут переучет в следующей переписи крестьянского населения и не «спишут» умерших.
Тут-то и появляется обаятельный Чичиков, который предлагает выкупать «мертвые души». Помещики, не понимая смысла заманчивого предложения, тем не менее соглашаются: почему бы и не нажиться на мертвых крепостных — те уж точно в обиде не будут.
В чем же собственная выгода заезжего дельца? Чичиков — коллежский асессор, чиновник не самого низкого, но и не самого высокого ранга. Он кое-что смыслит в законах и знает, как ими воспользоваться. В голове Чичикова зреет план. Чтобы раскрыть суть его замысла, необходимо сделать небольшое отступление и привести историческую справку.
В гоголевской России существовали опекунские советы, управлявшие воспитательными домами и приютами. Советы почти не получали постоянных ассигнований из казны, а перебивались случайными пожертвованиями и собственным доходом. Пожертвование — штука непредсказуемая, поэтому опекунским советам постоянно приходилось самим изыскивать деньги. Только вот какой доход можно иметь с богоугодных заведений?
На самом деле опекунские советы активно выдавали кредиты, взимая за это проценты с заемщиков, а в качестве залога принимали крестьян. Помещики, не сумевшие расплатиться по долгам и процентам, должны были отдавать заложенных крестьян точно так же, как сегодняшние должники вынуждены при просрочке отдавать заложенный перстень или колье. Единственное требование, которое предъявляли опекунские советы, — у крестьян должна быть своя земля, которую те могли бы обрабатывать. Фактически такие организации действовали как банки.
Несовершенство законов подсказало Чичикову, как действовать. Он задумал по дешевке скупить «мертвые души» (давно умерших и существующих только на бумаге крестьян) у провинциальных помещиков, а заложить их в столичном опекунском свете, получив за это огромный кредит. После этого аферист был бы таков… И даже земельный вопрос решился сам собой: в те годы царская Россия задумалась о заселении Новороссии, обещав всем желающим выдавать землю на Херсонщине задаром, только бы те согласились переехать туда. Выходило, что Чичиков мог «инвестировать» в покупку мертвых крестьян по рублю, а то и меньше, не тратиться на их содержание, прикрепить их к бесплатным землям в Новороссии, а потом еще получить в опекунском совете кредит за каждого в несколько сотен рублей.
Чичиков, конечно же, чистой воды мошенник, и его действия выходят за рамки гражданского права — за них он должен отвечать перед уголовным правом. Но и у гражданского законодательства есть что сказать по этому поводу. История Чичикова чем-то похожа на сделку Антонио и Шейлока из «Венецианского купца»: там тоже гражданско-правовая сделка была порождением злого умысла. За аферой всегда стоит желание использовать закон не во благо, а во вред. Поэтому договоры, которые заключили Чичиков и глуповатые помещики, прямо и безусловно не только нарушают общественную мораль, но и противны духу закона, его интенции.
В «Золотом теленке» Ильи Ильфа и Евгения Петрова упоминается второстепенный персонаж, некий зицпредседатель Фунт, всю жизнь служивший главой учреждений в различных фирмах-однодневках. Нехитрые махинации рано или поздно раскрывались, а Фунту, как номинальному директору, полагалось отправиться в тюрьму — для этого его, собственно, и брали каждый раз на службу. «Я всю жизнь сидел за других. Такая моя профессия — страдать за других»[54].
Своей работы мошенник не только не стыдится, но и по-своему гордится ею. «Я всегда сидел. При Александре Втором “Освободителе”, при Александре Третьем “Миротворце”, при Николае Втором “Кровавом”. <…> При Керенском я сидел тоже. При военном коммунизме я, правда, совсем не сидел, исчезла чистая коммерция, не было работы. Но зато как я сидел при нэпе! Как я сидел при нэпе! Это были лучшие дни моей жизни! <…> А теперь я хожу и не узнаю нашего Черноморска. Где это все? Где частный капитал? Где первое общество взаимного кредита? Где, спрашиваю я вас, второе общество взаимного кредита? Где товарищество на вере? Где акционерные компании со смешанным капиталом? Где это все? Безобразие!»[55]
Понятно, что Чичиковы и Фунты никогда не будут полностью изжиты. Поэтому в Гражданском кодексе им посвящается специальная статья о злоупотреблении правом.
Не допускаются осуществление гражданских прав исключительно с намерением причинить вред другому лицу, действия в обход закона с противоправной целью, а также иное заведомо недобросовестное осуществление гражданских прав (злоупотребление правом).
О злоупотреблении правом говорят в тех случаях, когда действия человека или организации формально соответствуют закону, но фактически они продиктованы некой дурной целью. Цель Чичикова — не купить крестьян, а обмануть опекунский совет. Фунт, соглашаясь возглавить очередные «Рога и копыта», изначально знает, что реально он ничего делать не будет, а нужен на своем месте лишь для прикрытия афер. Такая дурная цель заражает собой плоды Гражданского кодекса, заставляя их гнить на дереве еще до того, как они поспеют.
Гражданский закон наделяет нас огромными правами, но требует пользоваться ими с умом и с чувством меры. В противном случае наши планы разобьются на тысячи осколков, а нас самих будет ждать участь Чичикова и Фунта.
Сколько бы злые языки ни ругали гражданское право за его интерес к деньгам, нельзя не заметить, что его нормы так или иначе посвящены живым людям. Даже название у этой отрасли права соответствующее — гражданское. Сравните со всеми другими отраслями правами: уголовное, земельное, трудовое, процессуальное, финансовое. Как будто бы и не замечают граждан! А гражданское право в самом своем названии выразило любовь к людям. Так повелось со времен древних римлян, вдохновивших последующие поколения юристов заботой о гражданах в jus civile, — вот и сегодня немцы говорят о Zivilrecht, французы — о droit civil, а итальянцы — о diritto civile. Cо всех языков эти слова переводятся одинаково — гражданское право.
О гражданах — или, как их еще называют, физических лицах, то есть представителях рода человеческого, — обстоятельно сказано в 17-й статье Гражданского кодекса[56].
1. Способность иметь гражданские права и нести обязанности (гражданская правоспособность) признается в равной мере за всеми гражданами.
2. Правоспособность гражданина возникает в момент его рождения и прекращается смертью.
Прав и обязанностей в частном праве и в самом деле целое море. Как начать собственный бизнес, торгуя на бирже? Можно ли купить квартиру в новостройке и не попасть на крючок жадных застройщиков? Найдется ли управа на врача, неверно поставившего диагноз и чуть не угробившего доверчивого пациента? На каждый из этих вопросов отвечает Гражданский кодекс.
Гражданское право дает не простые, но всегда правильные решения. Знание закона позволило бы Раскольникову урезонить старуху-процентщицу из «Преступления и наказания», наживавшуюся на несчастных заемщиках, не переступая при этом границ дозволенного.
В очерке «Хорь и Калиныч», входящем в «Записки охотника» Ивана Тургенева, представлены два образа крестьян — трудолюбивый, деятельный, преуспевающий Хорь и мечтательный, живущий в безденежье идеалист Калиныч.
«Оба приятеля нисколько не походили друг на друга. Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист; Калиныч, напротив, принадлежал к числу идеалистов, романтиков, людей восторженных и мечтательных. Хорь понимал действительность, то есть: обстроился, накопил деньжонку, ладил с барином и с прочими властями; Калиныч ходил в лаптях и перебивался кое-как. Хорь расплодил большое семейство, покорное и единодушное; у Калиныча была когда-то жена, которой он боялся, а детей и не бывало вовсе» — такими словами описывает Тургенев своих персонажей[57].
Несмотря на все попытки писателя противопоставить Хоря и Калиныча, есть в них одно разительное сходство: оба они зависимые крепостные, а значит, по законам своего времени почти не имели никаких прав. Крестьяне до отмены крепостничества в 1861 году мало чем отличались от скотины в хлеву, телеги или плуга в сарае: полезная в доме вещь — не более того, разве что говорит да по воскресеньям ходит на службу в церковь.
Даже Хорь, чью хозяйственность так старательно подчеркивает Тургенев, не представляет жизнь без барина.
— Послушай-ка, Хорь, — говорил я ему, — отчего ты не откупишься от своего барина?
— А для чего мне откупаться? Теперь я своего барина знаю и оброк свой знаю… барин у нас хороший.
— Все же лучше на свободе, — заметил я.
Хорь посмотрел на меня сбоку.
— Вестимо, — проговорил он[58].
О Калиныче Тургенев сообщает, что тот и вовсе благоговел перед своим помещиком. Удивительным образом ни Хорь, ни Калиныч не ищут свободы, не бьются в неволе, как дикие птицы, заточенные в клетку.
Рождаясь и всю жизнь проводя в личной зависимости, фактическом рабстве, люди перестают чувствовать горечь несправедливости и беззакония, воспринимая ее как подлинный вкус жизни. Хозяйские розги и капризы больше не порождают протеста, кажутся заповеданными Богом и предками. Читателю остается только догадываться, как бы сложилась жизнь у Хоря и Калиныча, живи они в другую эпоху и будь они свободными людьми.
Крепостничество давно ушло в историю, но оно оставило тяжелое наследие. Главный урок тех лет состоит в следующем: нет ничего важнее свободы. Несвобода уравнивает людей — и трудолюбивого Хоря, и донкихотствующего Калиныча. В несвободе ничто не имеет значения: больные и здоровые, нищие и богатые, слабые и сильные одинаково несчастливы. Ровно поэтому гражданское право уделяет столь большое внимание свободе. Только обретя свободу, человек сможет в полной мере обрести смысл жизни, понять свою самоценность.
Одно из важнейших изобретений человеческой цивилизации (такое, как колесо или пенициллин) — договор. В самом простом смысле договор позволяет одному лицу обменяться с другим своим имуществом или правами. Баш на баш.
Потребность в обмене развивалась в человеческом обществе еще в глубокой древности. Наши предки могли обменять, скажем, кожу мамонта на ягоды или дрова. Со временем сделки усложнялись, а с возникновением письменности фиксировались на глиняных досках, листах папируса и позднее на бумаге.
Что понимает современное гражданское право под словом «договор»?
Договором признается соглашение двух или нескольких лиц об установлении, изменении или прекращении гражданских прав и обязанностей.
Неудивительно, что договоры упоминаются даже в религиозных текстах. Известно ветхозаветное предание, что Господь после Всемирного потопа создал радугу как свидетельство своего соглашения (буквально «завета») с людьми Ноя, по которому впредь не будет столь разрушительных потопов (Быт. 9:13–17). Еще более известный пример соглашения относится к Новому Завету, где Иуда, по сути, заключает договор с первосвященниками, по условиям которого передает им информацию о местонахождении Иисуса, получая взамен тридцать сребреников (Мф. 26:14–16).
В художественной литературе сюжеты, связанные с заключением договоров, также нередко были навеяны религиозно-мистической тематикой. В этом контексте чаще всего вспоминают «Фауста» Гёте. Старик Фауст заключает договор с дьяволом и соглашается отдать ему свою душу. В ответ Мефистофель заявляет:
За это, положись на мой обет,
Я дам тебе, чего не видел свет[59].
Примеры заключения договоров с нечистой силой встречаются и в русской литературе. В повести Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» черт желает прибрать к своим рукам «самого набожнейшего из всего села человека», кузнеца Вакулу, и для этого предлагает юноше некий контракт («Ты знаешь, что без контракта ничего не делают»[60]). Но Вакула не так прост — ему удается взять черта за хвост и под угрозой крестного знамения заставить беса исполнить желание самого кузнеца: доставить его в Петербург. Испуганный черт повинуется воле Вакулы, и они летят «в Петембург, прямо к царице»[61].
В свою очередь, булгаковский Воланд не выглядит так же карикатурно, как гоголевский черт. В «Мастере и Маргарите» Воланд умен и проницателен. Он читает мысли потенциальных «контрагентов» и знает, как играть на их чувствах и слабостях.
Принято считать, что между Воландом и Маргаритой был заключен договор, по условиям которого Маргарита участвует на ежегодном балу Воланда, а тот должен помочь ей найти Мастера и воссоединиться с возлюбленным. Кажется, даже сама Маргарита верила, что между ней и Воландом была заключена некая сделка[62].
Если более внимательно проследить хронологию событий в романе, то можно увидеть два договора между Маргаритой и Воландом, а не один. Сначала Маргарита соглашается участвовать на балу в качестве королевы. Тем самым она оказывает безвозмездную услугу Воланду и его свите. Такие контракты известны и гражданскому праву. Артист, нанятый компанией для проведения корпоратива, в юридическом смысле мало чем отличается от Маргариты на балу у Сатаны.
Однако героиня булгаковского романа за свои услуги не ожидала ничего взамен (встречного предоставления, как говорят юристы). Этому есть прямое доказательство в тексте: «Черная тоска как-то сразу подкатила к сердцу Маргариты. Она почувствовала себя обманутой. Никакой награды за все ее услуги на балу никто, по-видимому, ей не собирался предлагать, как никто ее и не удерживал»[63].
Лишь по своей собственной инициативе Воланд после бала предлагает Маргарите исполнить ее желание. Но опять же, это не плата за оказанные Маргаритой услуги, а только благодарность. Фактически речь идет о новой сделке между сторонами.
— Так я, стало быть… могу попросить… об одной вещи?
— Потребовать, потребовать, моя донна, — отвечал Воланд, понимающе улыбаясь, — потребовать одной вещи[64].
Строго говоря, от Воланда не ожидалось, что он проявит подобную любезность. Впрочем, тогда Маргарита могла бы попытаться судиться с Воландом, требуя возмещения рыночной стоимости ее услуг. Если бы такой спор и был рассмотрен в соответствии с действующим сегодня законодательством, то подлежала бы применению 3-я часть 423-й статьи Гражданского кодекса, по которому договоры по общему правилу предполагаются возмездными (суду пришлось бы оценивать стоимость участия Маргариты в представлении в роли королевы). В конце концов, Воланд не мог не понимать, что Маргарите полагается вознаграждение за ее труд.
Тем не менее Воланд без какого-либо суда соглашается исполнить просьбу «королевы Марго». «“Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера”, — сказала Маргарита, и лицо ее исказилось судорогой»[65]. Здесь между сторонами заключается новый договор, по которому на этот раз Воланд безвозмездно исполнил желание московской красавицы и помог ей найти любимого человека. Тот факт, что оба договора совершены в сравнительно короткий период времени, еще не говорит о том, что они были частью единого обязательства.
За время своего короткого, но запоминающегося пребывания в Москве 1930-х годов Воланд успевает поучаствовать еще в одной истории, имеющей большое значение для гражданского права. Он дает скандальное представление в Варьете, вызвавшее переполох в столице. Когда на следующий день начинается расследование того, как неизвестным личностям удалось не только проникнуть в советское учреждение, но и устроить там целое шоу, выясняется, что никаких договоров у Варьете с Воландом не было.
Афиши-то были? Были. Но за ночь их заклеили новыми, и теперь ни одной нет, хоть убей! Откуда взялся этот маг-то самый? А кто ж его знает. Стало быть, с ним заключали договор?
— Надо полагать, — отвечал взволнованный Василий Степанович.
— А ежели заключали, так он должен был пройти через бухгалтерию?
— Всенепременно, — отвечал, волнуясь, Василий Степанович.
— Так где же он?
— Нету, — отвечал бухгалтер, все более бледнея и разводя руками. И действительно, ни в папках бухгалтерии, ни у финдиректора, ни у Лиходеева, ни у Варенухи никаких следов договора нет[66].
Все договоры, которые заключает Воланд, обладают одной общей чертой: они иллюзорны. Булгаков выражает эту идею буквально — таких договоров нет даже на бумаге. Но и с юридической точки зрения ничтожных договоров как будто бы и нет в природе, они не могут порождать прав и обязанностей для сторон. Лишь с виду они похожи на обычные сделки, которые заключаются каждый день. Но обман, который пронизывает соглашения с Воландом, подобно ржавчине, разъедает их, превращая на первый взгляд прочные конструкции в гниющий металлолом.
Не нужно думать, что Воланды существуют только в художественных произведениях. Всевозможные мошенники и нечистые на руку дельцы встречаются в любом обществе. Борьба с такими субъектами и их злоупотреблениями и есть задача гражданского права.
Такая борьба ведется различными способами. Например, для отдельных категорий договоров законом может быть предусмотрено нотариальное заверение. Нотариус не просто «благословляет» сделку — он проверяет соответствие соглашения формальным положениям закона. Кроме того, закон предусматривает существенные (обязательные) условия для отдельных типов соглашений, устанавливает минимальные права и обязанности для сторон, чтобы в случае неисполнения пострадавший контрагент мог получить защиту в суде.
Впрочем, любой, кто заключает договор (и уж тем более с Мефистофелем!), не должен полагаться на один лишь закон. Каждому надобно самому внимательно перечитывать предлагаемые соглашения, перед тем как ставить под ними свою подпись, ведь «черт даром для меньшего брата и пальцем не пошевельнет»[67].
В малоизвестном рассказе Алексея Толстого «Дьявольский случай» из цикла «Обыкновенный человек» некий Абрамов совершает мелкую подлость: во время раздачи карт он, в нарушение правил, подсматривает туза в колоде. Но незадачливый игрок был тут же разоблачен да еще и назван свиньей[68].
Неприятный, но в целом незначительный эпизод вызывает настолько сильное чувство стыда в Абрамове, что он едва не теряет рассудок. Он начинает слышать в себе голос, который постоянно подталкивает его ко все новым подлостям и даже воровству. В конце таинственный голос материализуется и становится самостоятельной личностью, на этот раз призывающей Абрамова к убийству возлюбленной, Анюты. В последний момент главный герой понимает, что у личности, чей голос постоянно говорил с ним, лицо… самого Абрамова[69].
Гражданское право, наделяя людей большой свободой, конечно же, нисколько не наивно. Понятно, что люди далеко не всегда действуют этично и достойно. Корнем бед человека часто является он сам, а не мифический Воланд или чертенок, говорит Толстой. Поэтому и Абрамов в финальной сцене угадывает собственное лицо в незнакомце, постоянно подталкивавшем его к низменным поступкам. И чем больше соблазнов вокруг человека, тем выше вероятность того, что он поддастся дурному голосу внутри себя. Голос же становится все громче и настойчивее, когда дело доходит до денег, больших денег. Коммерция, предпринимательство — те сферы, где соблазн перед деньгами оказывается для многих людей практически смертельным.
Литературные персонажи, берущиеся за предпринимательскую деятельность, давно привлекают внимание не только российских, но и иностранных писателей. Например, «Атлант расправил плечи» — гимн капитализму и свободе предпринимательства. Айн Рэнд, известная своими антикоммунистическими, либертарианскими взглядами, создала произведение, в котором достаточно прямолинейно проводит идею о недопустимости ограничения предпринимательской свободы. Имея бесспорную философскую ценность, «Атлант», однако, не отличается серьезными художественными достоинствами и носит откровенно пропагандистский характер.
Другой и куда более высокохудожественный пример рефлексии на тему предпринимательства — трилогия Теодора Драйзера, включающая романы «Финансист», «Титан» и «Стоик». У Драйзера, писателя скорее левых взглядов, иное мнение о предпринимателях. Его герой, Фрэнк Алджернон Каупервуд, начал профессиональный путь с мелких биржевых операций и вскоре сумел сколотить огромное состояние. Драйзер, в отличие от Айн Рэнд, не спешит очаровываться дельцами, подобными Каупервуду, выбравшими прибыль вместо человечности.
В свою очередь, русская литература сравнительно мало интересовалась темой предпринимательства. Впрочем, в условиях советской литературы, раздавленной коммунистической идеологией и цензурой, писатели не могли себе позволить какой-либо самостоятельности в разговорах на эту тему. К счастью, в дореволюционной литературе мы можем найти достойные примеры литературного осмысления темы предпринимательства.
Сюжет повести «В овраге» Антона Чехова основан на истории крепкого хозяйсвтенника, мещанина Григория Цыбуркина. Мужчина «держал бакалейную лавочку, но это только для вида, на самом же деле торговал водкой, скотом, кожами, хлебом в зерне, свиньями, торговал чем придется… давал деньги в рост, вообще был старик оборотливый»[70]. У Григория два сына: старший Анисим служит в полиции, а младший Степан живет с отцом. Только вот особого толка от второго сына нет: он болезный и страдает глухотой. Зато младшая невестка Цыбукина, жена Степана Аксинья, не перестает радовать старика. Она такая же оборотистая, как и глава семейства, на нее всегда можно положиться и в торговле, и по хозяйству.
Чехов традиционно внимателен к семейным отношениям своих героев. Женитьба старшего сына на кроткой и добродушной Липе, рождение внука Никифора… Бытовые сцены важны не по отдельности, а как единая экспозиция, на фоне которой развивается главная линия и кристаллизуется авторская мораль. За семейными отношениями Чехов показывает духовную сторону не только Цыбукиных, но и этого типа людей.
Видя нищих, Григорий не только не подает милостыню, но и прикрикивает на них: «Бог дасьть»![71] Так и старший сын Цыбукина однажды заявляет: «Да и откуда мне знать, есть Бог или нет? <…> Папаша ведь тоже в Бога не верует. Вы как-то сказывали, что у Гунторева баранов угнали… Я нашел: это шикаловский мужик украл; он украл, а шкурки-то у папаши… Вот вам и вера!»[72] Складывается впечатление, что оборотливые люди, как Цыбукины, по мнению Чехова, обречены на бездуховность и неверие.
Кульминацией повествования становится арест старшего сына Цыбукина: Анисима обвиняют в фальшивомонетничестве. К такому удару судьбы Григорий не готов. Трудно сказать, что больше подкосило здоровье старика — суд над сыном или сам факт подделки денег. В своей жизни ничего и никого не ставил Григорий выше хрустящих ассигнаций и звонких монет, а тут его сын посмел поднять руку на святое, подделать деньги, что для Григория подобно богохульству.
Видя, что старик Цыбукин теряет былую хватку и постепенно становится плох здоровьем, в роли полноправной хозяйки дома утверждается Аксинья. На глазах у сосношницы Липы та обдает малолетнего внука Цыбукина, Никифора, кипятком, от чего тот умирает.
В итоге Аксинья открывает общее дело с некими Хрымиными, с которыми позже начинает вести разгульный образ жизни. Конец самого Григория Цыбукина незавидный: некогда смекалистый мужик теперь стал «дурак-дураком, все равно, что гусь»[73]. Брошенный родными и никому не нужный, старик доживает последние дни.
Только после прочтения рассказа становится понятно название — «В овраге». Бездуховный образ жизни, который вели Цыбукины, стал причиной того, что все они оказались даже не в яме, а в овраге, выбраться из которого почти никому не удается (за исключением разве что невинной Липы). Этот типаж героев принято называть «хмурыми людьми». Любовь к деньгам, перевешивающая любовь к людям, не сделает человека не только счастливым, но и богатым.
Какой урок для себя должно вынести гражданское право из всего сказанного? Самым простым и потому неправильным ответом было бы признание предпринимательства полным и безусловным злом. Запрет предпринимательства и частной инициативы — пройденный этап в российской (советской) истории. Советское право, видевшее в предпринимателях «преступные элементы», само погибло под обломками социалистической экономики, разрушившейся к концу 1980-х годов. Да и надо признать, что «хмурыми» могут быть не только предприниматели, но и люди, весьма далекие от всякой коммерции. Так что винить коммерсантов во всех бедах неверно.
Нынешнее гражданское законодательство не просто не запрещает предпринимательство, а, наоборот, выделяет его среди всех прочих общественных отношений. Одна из первых статей Гражданского кодекса гласит:
Гражданское законодательство регулирует отношения между лицами, осуществляющими предпринимательскую деятельность, или с их участием, исходя из того, что предпринимательской является самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг.
В определении предпринимательства важнее всего словосочетание «на свой риск». Закон намеренно отказывается от излишнего патернализма в отношении предпринимателей, признавая и уважая их свободу. Вместо этого коммерсантов предупреждают о рисках, с которыми им придется столкнуться при негодном ведении хозяйства. Риски могут быть финансовыми, репутационными и юридическими. Настоящий предприниматель не боится рисков, но всегда помнит о них. Тот же, кто проигнорирует предостережение, наверняка окажется… в овраге.
Прав был немецкий философ Георг Гегель, утверждая, что «свобода есть истина необходимости»[74]. В гражданском праве свобода не только осознается как истина необходимости, но и проходит через все статьи и пункты гражданского законодательства. Свободой — в гражданском праве ее еще называют автономией воли — обусловлены многие морально-нравственные дилеммы, лежащие в основе известных сюжетных линий в русской литературе.
В «Алых парусах» Александра Грина главная героиня Ассоль живет со своим отцом Лонгреном. Оба они нелюдимы и ведут почти что затворнический образ жизни. Соседи недолюбливают Лонгрена и не в силах простить ему того, что тот во время шторма не спас другого местного жителя — трактирщика Меннерса. Лонгрен видел, как лодку Меннерса уносила в море разбушевавшаяся стихия, но ничего не сделал, чтобы его спасти, а лишь с безразличием курил трубку.
Смотря на эту ситуацию глазами гражданского закона, мы должны признать, что Лонгрен не виновен: коль скоро он не был профессиональным спасателем и не имел никакого отношения к случившемуся с Меннерсом, то и не был обязан спасать несчастного лавочника.
Повел ли Лонгрен себя достойно с этической точки зрения? Скорее всего, нет. Но с точки зрения законодательства он действовал вполне правомерно. Нет такой нормы, которая предписывала бы каждому превращаться в добрых самаритян. Законом установлены лишь отдельные случаи, когда граждане должны оказывать первую помощь или, по крайней мере, не оставлять нуждающихся в опасности. Так, например, автомобилист, сбивший пешехода, не может оставить свою жертву в беспомощном состоянии. Он должен вызвать скорую помощь или самостоятельно доставить пострадавшего в госпиталь. В то же время случайные прохожие, ставшие очевидцами дорожного происшествия, не обязаны бросаться на помощь в такой ситуации. Это полностью их моральный выбор.
С дошкольного возраста в детские головы вкладываются непреложные истины: не обижать младших, защищать слабых, помогать нуждающимся. Завидя бабушку, которая растерянно пытается перейти оживленный перекресток, вы должны позабыть обо всех прочих делах и помочь старушке. Если вы постараетесь не заметить нуждающегося и пройдете мимо, вас могут осудить окружающие, но не закон. Закон, таким образом, не столь требователен к людям, как общественная мораль.
Да и с точки зрения морали не так однозначно положение Лонгрена. Однажды, когда главный герой был моряком и ходил в долгие плавания, его жена Мери пришла к Меннерсу с просьбой одолжить денег, чтобы прокормить себя и маленькую Ассоль. Сосед согласился дать денег, но «требовал за это любви»[75]. Такого условия Мери не приняла. Продолжая нуждаться, в ненастную погоду Мери отправляется из своей приморской деревни в город, чтобы заложить кольцо и хотя бы так выручить денег. По пути она подхватывает простуду, отчего вскоре умирает. Узнав об этом обстоятельстве, мы по-новому смотрим на отказ Лонгрена помочь Меннерсу.
Безусловно, найдутся те, кто продолжит винить Лонгрена, полагая, что тот должен был проявить великодушие к Меннерсу и простить его в роковой час, не опускаясь до животной мести. Но нельзя отрицать и того, что моральный выбор Лонгрена был весьма непростым с самого начала.
Граждане и юридические лица по своему усмотрению осуществляют принадлежащие им гражданские права.
Так сказано в 9-й статье Гражданского кодекса для таких случаев. «По своему усмотрению» здесь равнозначно слову «свободно». Меннерс был вправе отказать Мери в займе, но и Лонгрен не должен спасать Меннерса. И Меннерс, и Лонгрен действовали законно, хотя и не по-людски.
Парадоксально, что в несвободных обществах такие морально-нравственные, этические коллизии почти невозможны. Живи Меннерс и Лонгрен в каком-нибудь Едином Государстве, описанном Замятиным в «Мы», они бы повели себя иначе, поступив «правильно»: Меннерс одолжил бы деньги, а Лонгрен спас лавочника, боясь нарушить законы.
В такие минуты даже возникает соблазн сказать себе, что несвободное общество справедливее общества свободного. По этому поводу любопытные соображения высказал академик Дмитрий Лихачев: «Свобода выдвигает свои “нельзя”, — и не потому, что что-то произвольно запрещено, а потому, что корыстные соображения и побуждения сами по себе не могут принадлежать свободе. Корыстные поступки — вынужденные поступки. Вынужденность ничего не запрещает, но она лишает человека его свободы. Поэтому настоящая, внутренняя свобода человека существует только при отсутствии внешней вынужденности. Человек, поступающий эгоистично в личном, национальном (националистическом, шовинистическом), классовом, сословном, партийном или каком-либо ином плане, — не свободен. Поступок свободен только тогда, когда он продиктован свободным от эгоизма намерением, когда он бескорыстен»[76].
Мысль Лихачева позволяет лучше понять и несвободные общества, где добрые поступки чаще всего продиктованы не велением сердца, а страхом перед государством. Постоянный страх перед карающим мечом правосудия не способствует духовному росту человека, хотя и спасает его от отдельных ошибок. Либеральная философия, принципы которой нашли отражение в Гражданском кодексе, предполагает, что люди так или иначе обречены на ошибки, но, лишь ошибаясь, они осознают значимость собственных поступков.
О том, какие беды могут обрушиться на литературных героев из-за их любви к имущественным благам, сказано в литературе многое. С завидной настойчивостью авторы детективных новелл убеждали читателей в том, что преступник, ослепленный блеском золотых монет, опаснее самого дикого животного.
В прошлом столетии отечественное гражданское право пошло на невиданный эксперимент. Воплощая в жизнь коммунистические лозунги, большую часть советской истории гражданское законодательство не признавало права на частную собственность. Советские люди должны были довольствоваться в быту так называемым правом личной собственности.
Личная собственность возникала в отношении заработной платы, всего, что приобретено на собственные доходы, будь то одежда, продукты питания или автомобиль. Однако право личной собственности служило скорее констатацией бесправия советских людей. Так, дома, в которых они жили, в действительности принадлежали государству. Государство в любой момент могло с легкостью изъять это имущество, оставив человека на улице. Отстояв многолетнюю очередь на покупку собственной «Волги» или «Жигулей», гражданин не мог в свободное время заниматься частным извозом, рискуя быть обвиненным в извлечении нетрудовых доходов и наживе.
Парадоксально, но государство, в котором нет полноценного права собственности или в котором это право собственности существует в усеченном виде, не становится лучше. Человеческие пороки не исчезают вместе с собственностью, а, наоборот, приобретают еще более отталкивающие формы.
«Обмен» Юрия Трифонова — зарисовка того, что даже в обществе развитого социализма люди продолжают мечтать о материальных благах, будто доказывая верность слов из одной комедии Теренция: «Я — человек, не чуждо человеческое мне ничто» (лат. Homo sum, humani nihil a me alienum puto)[77].
Повесть начинается с новости о том, что мать главного героя Дмитриева, Ксения Федоровна, тяжело заболевает, и подозрение на «самое худшее»[78] подтверждается. Однако сама женщина надеется, что еще сможет пойти на поправку. Куда расчетливее смотрит на ситуацию жена Дмитриева, Лена. Она понимает, что Ксения Федоровна скоро умрет, поэтому невестка предлагает своему мужу переехать к матери.
Леной руководит не забота о свекрови. Дело в том, что пожилая женщина живет одна в хорошей комнате на Профсоюзной[79]. По законам того времени, если после смерти гражданина в его жилье не оставалось прописанных членов семьи, такое жилье отходило государству. Чтобы не допустить этого, жена Дмитриева и предлагает съехаться с больной женщиной. Лена рассчитывает, что после смерти Ксении Федоровны сможет выгодно обменять комнату на Профсоюзной на более удобную квартиру.
Сам Дмитриев не торопится передать матери идею Лены. Ведь тогда Ксения Федоровна поймет, что ее здоровье совсем плохо и родственники готовятся к разделу наследства. К тому же и отношения Ксении Федоровны и невестки давно разладились.
В дальнейшем Дмитриев все-таки уступает Лене и начинает непростой разговор с матерью. Ксения Федоровна соглашается на убеждения сына, но говорит ему: «Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел»[80]. Обмен материальный здесь обозначает и обмен духовный.
Ни Ксения Федоровна, ни ее сын Дмитриев, ни его жена Лена не являлись полноправными собственниками своего жилья. И комната на Профсоюзной, и заветная квартира, о которой грезила Лена, фактически принадлежали государству. Но частнособственнический инстинкт человека не перестает существовать и в советскую эпоху. Желание иметь свое — во многом первобытное, доставшееся людям едва ли не из дикой природы, поэтому и отменить его оказалось не под силу даже советскому закону.
Стоит ли винить Лену в том, что она хочет наконец обрести достойное жилье? По всей видимости, нет. Если и заслуживает осуждения, то только ее бездушие к Ксении Федоровне — немолодой женщине, умирающей от неизлечимой болезни.
Какие альтернативы могли быть у этой истории сегодня? Например, Ксения Федоровна, не желающая жить с невесткой под одной крышей, но не возражающая, чтобы после ее смерти жилье отошло Дмитриеву, могла бы составить завещание и указать в нем сына. Тогда Дмитриев после смерти матери стал бы собственником ее комнаты, сохранив за собой собственную квартиру. В конце концов, Ксения Федоровна могла бы продать комнату, в которой прожила всю жизнь, и переехать на дачу, а вырученные деньги поделить между детьми — Дмитриевым и дочерью Лорой. Но ничто из перечисленного недоступно советским гражданам. Дмитриевы — заложники советского гражданского права, из-за чего их семейные недомолвки не только не разрешаются, но и растут подобно снежному кому.
События «Обмена» развиваются в относительно благополучные годы брежневского застоя, тогда как другая повесть Трифонова — «Дом на набережной» — позволяет куда лучше понять подлинные настроения в советском обществе. Сюжет повести охватывает три промежутка: 1930-е, конец 1940-х и начало 1970-х годов. Трифонов последователен в реконструкции советской истории, так как за миловидным образом эпохи застоя он обнажает пугающие гримасы более страшных времен.
Само название — «Дом на набережной» — происходит от наименования вполне реального здания, и сегодня стоящего в центре Москвы на улице Серафимовича. Этот дом стал символом целой эпохи. Построенный в начале 1930-х годов, он предназначался для высших эшелонов советского правительства, партийной номенклатуры и представителей интеллигенции. Даже сегодня это здание, возведенное по проекту выдающегося архитектора Бориса Иофана, впечатляет своим величественным обликом, продуманностью деталей и выгодным расположением поблизости от Кремля.
Жители дома на улице Серафимовича казались почти что небожителями по сравнению с другими москвичами. Трифонов пишет: «Серая громада (имеется в виду Дом на набережной. — Прим. авт.) висла над переулочком, по утрам застила солнце, а вечерами сверху летели голоса радио, музыка патефона. Там, в поднебесных этажах, шла, казалось, совсем иная жизнь, чем внизу, в мелкоте, крашенной по столетней традиции желтой краской. Вот и несоответствие! Те не замечали, другие плевать хотели, третьи полагали правильным и законным, а у Глебова с малолетства жженье в душе: то ли зависть, то ли еще что»[81].
Впрочем, в конце 1930-х годов многие жители Дома на набережной подверглись репрессиям и были вынуждены навсегда покинуть дом, в котором так и не обрели счастья. Один за другим из этого дома будут забирать на «воронках» тех, кому еще вчера завидовала вся Москва.
Общественный строй, который советская пропаганда представляла свободным от недостатков прошлого, мелочности и погони за длинным рублем, конечно же, не изжил ни одно из перечисленных явлений. Наоборот, в советском обществе, как и в любом другом, находилось место для простой человеческой зависти чужому благополучию.
Социальное неравенство не было и не могло быть полностью искоренено советской властью. Запрет частной собственности привел скорее к противоположному: даже незначительное различие в имущественном положении граждан (джинсовые брюки, заграничная пластинка, дополнительные метры в квартире и так далее) вызывало еще большую зависть. Выходит, частная собственность сама по себе не делает граждан хуже или злее.
В финальной сцене «Дома на набережной» один из героев по фамилии Ганчук, чьим прототипом послужил видный историк академик Исаак Минц, произносит: «Какой нелепый, неосмысленный мир! <…> А? Зачем? Кто объяснит?»[82] Большевистский эксперимент по созданию нового гражданского права оказался ошибочным, искалечившим судьбы миллионов людей и оставившим вопрос Ганчука без ответа.
Действующий Гражданский кодекс, принятый после распада Советского Союза, разорвал порочный круг бесправия.
Собственник вправе по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия, не противоречащие закону и иным правовым актам и не нарушающие права и охраняемые законом интересы других лиц, в том числе отчуждать свое имущество в собственность другим лицам, передавать им, оставаясь собственником, права владения, пользования и распоряжения имуществом, отдавать имущество в залог и обременять его другими способами, распоряжаться им иным образом.
Это значит, что граждане могут свободно продавать, покупать, завещать, сдавать в аренду и многими другими законными способами реализовывать возможности, заложенные в праве собственности.
Человеческое счастье хотя и зависит не только от материального благополучия, но и во многом обусловлено им. Поэтому жители и Дома на набережной, и комнаты на Профсоюзной сегодня обрели если и не полное счастье, то, по крайней мере, личную свободу.
Гражданское законодательство достаточно подробно говорит не только о том, как управиться с деньгами, но и о том, как выбраться из безденежья, то есть о банкротстве. Об этом сказано в 25-й статье Гражданского кодекса.
Гражданин, который не способен удовлетворить требования кредиторов по денежным обязательствам и (или) исполнить обязанность по уплате обязательных платежей, может быть признан несостоятельным (банкротом) по решению арбитражного суда.
Нет более колоритных героев для комедий и трагедий, чем те, что остались с пустыми карманами.
Взять, например, Любовь Андреевну Раневскую из «Вишневого сада» Антона Чехова, которая промотала все свое имущество, а потом была вынуждена выставить на торги семейное имение с вишневым садом[83]. Такие ситуации ничем не примечательны и не были бы достойны внимания писателя, но в этом случае продажа поместья глубоко символична: она знаменует прощание героев с родным домом и прошлым.
Словно на основе университетского учебника по банкротству написана пьеса Александра Островского «Свои люди — сочтемся!». Здесь также денежный вопрос приводит к семейной драме. К слову, Островский, действительно служивший в московском коммерческом суде стряпчим[84], имел представление о законах того времени, поэтому история кажется вдвойне реалистичной и оттого трагичной.
По сюжету зажиточный московский купец Самсон Силыч Большов решается на аферу. У него множество кредиторов, рассчитываться с которыми он никак не хочет. Большов задумывает переписать имущество на кого-нибудь другого, например жену. Однако стряпчий Самсона Силыча, Рисположенский, отговаривает его от этой идеи: «Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны. Оно ведь сделать-то недолго, да чтоб крючков после не вышло. Уж делать, так надо, Самсон Силыч, прочней»[85]. В качестве альтернативы Рисположенский предлагает кандидатуру главного приказчика Большова — Подхалюзина.
К своему несчастью, Большов, ведомый страстью к деньгам, прислушивается к совету стряпчего. А ведь прежде он его ни во что не ставил, называл пиявкой, кровопийцей, подлым народом и знал о пристрастии друга к выпивке.
Ослепленный алчностью, Самсон Силыч вызывает Подхалюзина на разговор. Тот быстро соглашается участвовать в афере, не упуская редкой возможности присвоить себе богатства Большова.
В результате Подхалюзин оставляет ни с чем незадачливого купца и его кредиторов. Большов, надеясь обвести вокруг пальца весь мир, вдруг сам оказывается обманутым. Самого же Самсона Силыча разгневанные кредиторы упрятали за долги за решетку[86].
Подхалюзин, завладев огромным состоянием, тем временем убеждает дочь Большова Липочку выйти за него замуж.
Подхалюзин. Хорошо, как даст-с! А как дать-то нечего? Вы дел-то тятенькиных не знаете, а я их оченно хорошо знаю: тятенька-то ваш банкрут-с.
Липочка. Как банкрут? А дом-то, а лавки?
Подхалюзин. А дом-то и лавки — мои-с!
Липочка. Ваши?! Подите вы! Что вы меня дурачить хотите? Глупее себя нашли!
Подхалюзин. А вот у нас законные документы есть! (Вынимает.)
Липочка. Так вы купили у тятеньки?
Подхалюзин. Купил-с![87]
Девушка, выбирая между любовью к тятеньке (отцу) и деньгам, отдает предпочтение последним. Тем самым Самсон Силыч лишается не только денежного достатка, но и семейного благополучия.
Пьеса «Свои люди — сочтемся!» вышла в 1850 году. Как говорили современники, «зеленая книжица» журнала «Москвитянин», в которой была напечатана комедия, пользовалась бешеной популярностью в Москве.
Цензура, сначала одобрившая публикацию, отнеслась к успеху пьесы с запоздалым подозрением: «Изображая нам среднее купечество и клеймя заслуженным образом его странности и пороки, неужели автор не мог найти в среде его и вставить в свою раму, для противоположности, одного из тех почтенных наших купцов, в которых богобоязненность, праводушие и прямота ума составляют типическую и неотъемлемую принадлежность? <…> Наконец, заключение комедии — торжество черной неблагодарности в двух лицах, дочери и приказчика — оставляет самое печальное впечатление…»[88]
Бюрократы середины позапрошлого века были крайне озабочены защитой традиционных ценностей. Сюжет любого художественного произведения мог быть признан вредным, если изображаемые там семьи были недостаточно дружны из-за вражды между родственниками. Здесь дочь Большова предает отца и выходит замуж за Подхалюзина, который обобрал его до нитки (впрочем, по вине самого Самсона Силыча), что никак не соответствовало заведенному канону.
О большом успехе «Своих людей» донесли и государю Николаю Первому. Ознакомившись с придворной критикой, император наложил резолюцию: «Напрасно печатано, играть же запретить»[89]. Как интерпретировать вето высокого начальства в николаевской России, знал любой чиновник. Пьесу незамедлительно положили под сукно. Она появится на сцене московских театров спустя десять лет уже при новом императоре — Александре Втором. До смерти Николая Первого в 1855 году и сам Островский останется под негласным надзором полиции как склонный к неповиновению бунтарь.
Начав с таким трудом путь к широкому зрителю и успев навлечь гнев правительства, «Свои люди» потом не раз появятся на сцене родного для Островского Малого театра. Этот спектакль станет частью репертуара лучших театров России и мира.
Нарочитая комедийность сюжета удивительным образом не лишает произведение реалистичности. Фиктивное банкротство, о котором рассказывается в пьесе, встречается удивительно часто и сегодня.
С XIX века российское законодательство о банкротстве пережило несколько этапов развития: от полного разрушения в советское время и до ренессанса в последние годы.
Попади дело о банкротстве гражданина Большова Самсона Силыча в производство арбитражного суда города Москвы в XXI веке, его наверняка разрешили бы иначе. Аферу Большова, конечно же, разоблачили бы. Подхалюзину не удалось бы доказать, что он законно приобрел имущество накануне банкротства Самсона Силыча. Поэтому кредиторы Большова в полной мере получили бы свое. Суды поднаторели в таких тяжбах, а столь примитивным «крючкотворством» не запудрить мозги ни кредиторам, ни судьям.
Надо сказать, что в целом российское гражданское право за последние тридцать лет достигло больших успехов. Несмотря на несовершенства и ограничения рыночной экономики в современной России, хозяйственная жизнь и предпринимательство не стоят на месте, они постоянно подстегивают развитие гражданского права.
Чичиковы, Самсоны Силычи, Подхалюзины, Остапы Бендеры, Фунты и целый легион их последователей сегодня стали еще более изобретательны, но не пересмотрели своего отношения к жизни. Этими людьми руководит не только — и даже не столько — жажда наживы, сколько азарт, любовь к сценической игре и позерство, что нисколько не оправдывает их махинаций. Впрочем, судьбы таких персонажей в большинстве случаев складываются печально: мошенники рано или поздно допускают ошибки и оказываются в руках правосудия.
В гражданском законодательстве находятся и нормы, которые на первый взгляд далеки от денежных перипетий.
1. Жизнь и здоровье, достоинство личности, личная неприкосновенность, честь и доброе имя, деловая репутация, неприкосновенность частной жизни, неприкосновенность жилища, личная и семейная тайна, свобода передвижения, свобода выбора места пребывания и жительства, имя гражданина, авторство, иные нематериальные блага, принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона, неотчуждаемы и непередаваемы иным способом.
2. Нематериальные блага защищаются в соответствии с настоящим Кодексом и другими законами.
Так говорится в 150-й статье Гражданского кодекса. Закон берет под свое крыло нематериальные, неимущественные ценности по многим причинам. Не только из благородной идеи охраны человеческой самости, но и потому, что лучшим средством залечивания душевных ран человека, лишившегося здоровья или оклеветанного в печати, служат… деньги. Выходит, таким образом, что и в неденежных вопросах Гражданский кодекс держит их, деньги, в уме!
Поэма Михаила Лермонтова «Песня о купце Калашникове» переносит нас в эпоху Ивана Грозного. Один из царских опричников, Кирибеевич, влюбляется в красавицу Алену Дмитриевну, которая к тому времени уже венчана с купцом Калашниковым. Проследив за женщиной после церковной службы, Кирибеевич признается ей в своих чувствах и принимается прилюдно целовать.
И ласкал он меня, цаловал меня;
На щеках моих и теперь горят,
Живым пламенем разливаются
Поцалуи его окаянные…
А смотрели в калитку соседушки,
Смеючись, на нас пальцем показывали…[90]
Алена Дмитриевна считает себя оскорбленной и жалуется на негодника мужу. Купец, чтобы отстоять честь жены, вызывает Кирибеевича на кулачный бой и ударом в висок сражает его насмерть. Понятно, что для общества времен Ивана Грозного подобные споры могли быть разрешены только в бою, позор смывали кровью.
Однако по мере развития общества пролитие крови кажется все более несправедливым и недопустимым. Убийство неприятеля не только не загладит вину обидчика, но и будет лишь множить зло в людях.
В этом плане куда более прогрессивных взглядов придерживался Остап Бендер.
— О вас, товарищ Бендер, сегодня в газетах писали, — заискивающе сказал Ипполит Матвеевич.
Остап нахмурился. Он не любил, когда пресса поднимала вой вокруг его имени.
— Что вы мелете? В какой газете?
Ипполит Матвеевич с торжеством развернул «Станок».
— Вот здесь. В отделе «Что случилось за день».
Остап несколько успокоился, потому что боялся заметок только в разоблачительных отделах: «Наши шпильки» и «Злоупотребителей — под суд». Действительно, в отделе «Что случилось за день» нонпарелью было напечатано:
ПОПАЛ ПОД ЛОШАДЬ
Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика № 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом[91].
В отличие от купца Калашникова, Бендер даже и не думает вызывать редактора газеты «Станок» на кулачный бой или дуэль. Вместо этого он направляется в редакцию и требует… опубликовать опровержение. Он, сам того не понимая, действует в соответствии с гражданским законом. «Стану я пугаться какого-то там извозчика! Опозорили перед всем миром — опровержение нужно»[92].
Плутоватый Остап Бендер — человек, конечно же, незаурядного таланта, обаяния и ума, хотя и использует, подобно Чичикову, свои дарования не в самых благопристойных целях. Однако он интуитивно понимает, что закон сильнее кулака.
История гражданского права в полной мере отразилась и в истории русской литературы. В нашей классике можно проследить, как возвышалась человеческая личность, как постепенно росло уважение к ней, как закон силы под натиском времени уступал место силе закона. Уход от насилия («Песня о купце Калашникове»), неприятие всего того, что может унижать человеческое достоинство (долговые ямы в пьесе «Свои люди — сочтемся!»), стремление к мирному разрешению споров (требование Бендера об опровержении «клеветнической статьи» в газете «Станок») — все это шаг за шагом вело российское общество к более цивилизованному образу жизни и мысли.
Сегодня в основе цивилистики лежат едва ли не толстовские идеи гуманизма и непротивления злу насилием. Совместно с нормами других отраслей права гражданское законодательство приближает наше общество к великим идеалам русской литературы.