Мне всегда было очень легко верить в Бога. Гораздо сложнее (порой) было любить Его.

Сложно любить, когда не любят тебя, и очень часто я чувствовал, что меня совсем не любят. И тогда мне не оставалось ничего другого, кроме как злиться.

На войне с этим в тысячу раз сложнее.

«Не любит меня» превращается в «Не любит нас». Возникает вопрос. Почему?

Я говорил себе: если Бог добродетелен, Он должен, черт возьми, понять негодование человека, рядом с которым умерло столько ни в чем неповинных ребят. Их тела до сих пор, должно быть, лежат где-то в горах. Если же Он не понимает моих чувств и эмоций, и я должен гореть в адском огне за свой гнев – так тому и быть.

Таков был ход моих мыслей.

Но когда пошел снег…

Когда пошел снег в ту самую ночь, когда мы должны были выходить в путь, мое сердце наполнилось такой ненавистью, какой я раньше никогда не испытывал. Я проклинал. Произносил самые ужасные слова.

Это было последней каплей.

Кто-то из ребят присоединился ко мне, кто-то молчал, а кто-то (Ато) очень просил прекратить.

Так или иначе, мы вышли в путь. За первую ночь добрались до первой линии гор. Шли очень медленно. Точнее, мы с Арсеном шли очень медленно. Оба сильно хромали. Забавлялись тем, что спорили у кого больше болят ноги.

Каждые сто-двести метров ребята останавливались на короткий привал, чтобы подождать нас и немного передохнуть.

За считаные часы намело неприличное количество снега – наши ноги проваливались в него по лодыжку.

Измученный, я думал про себя о том, как мы будем в этом снегу спать.

Манч, ведущий нас, то и дело останавливался, не уверенный в том, как продолжить путь. Я понятия не имел, из каких соображений он вообще выбирает дорогу.

Несколько раз он пробовал советоваться с нами, но, увидев пять совершенно потерянных пар глаз, смиренно говорил:

«Ладно, просто идите за мной».

* * *

Я невероятно сильно устал. Облегченно вздохнул, когда услышал команду Манча обустраиваться и ложиться спать.

Быстро уронил сумку. Ружье положил на нее так, чтобы дуло лежало сверху. Черт его знает, выстрелит ли оно еще когда-нибудь. Все механизмы в нем уже, должно быть, обледенели.

Лучше об этом не думать!

Ногой расчистил снег на земле. Постелил дождевик. На него положил спальник. Лег в него. Молния не закрывалась до конца, доходила лишь до груди.

Все еще шел снег.

Где мы? Манч сказал, что на первой линии. Завтра, значит, перейдем ее. Бодрое начало! Пару раз за ночь казалось, что мы потерялись. Манч просил нас подождать, сам уходил в лесные дебри, выискивая путь. Возвращался и вел дальше.

Черт его знает, верно идем или нет. Во всяком случае…

Я уснул.

Проснулся с восходом солнца, как и остальные. Мы все были завалены снегом.

Не без труда встали. С еще бо́льшим трудом сделали первые шаги. Еще гораздо бо́льшим испытанием стало собрать и связать спальник и дождевик окоченевшими руками. Понадобилось на это все около часа.

Вокруг – деревья. Не так далеко – вершина горы. Первая победа.

Спустя часа два мы почти дошли до нее. Я понял, что ходить стало проще, даже перестал хромать.

Снег заморозил мои ноги. Обезболил их.

– Может и хорошо, что снег пошел, – сказал я на очередном привале. – Стало гораздо легче ходить.

– Еще свет отражает хорошо, – сказал Манч. – Удобно ночью идти.

– Только вот следы остаются, – добавил мрачно Ато.

– Это да, – подтвердил Манч. – Помолимся, чтобы за нами не было погони.

Он широко улыбнулся. А я – нет.

Последние сто метров подъема я молился.