Я решил ни на шаг не отставать от Аптельман-бабая, и он, наконец, рассказал мне, что ему пришлось испытать в жизни. Сначала он долго сидел задумавшись. Наверно, размышлял — что из пережитого достойно рассказа.

— Для вашего поколения прошлое не может быть примером, оно годится лишь как урок, — начал мой старик. — Все, что ни вспомню, кажется сегодня только смешным. Но тогда мне было не до смеху — все испытал на своей шкуре… Ты, сынок, наверно, не женат еще? — взглянул он на меня улыбаясь.

— Нет еще.

— А все ж есть, наверно, красавица, на которую засматриваешься?

— Вообще-то есть, да не знаю, что получится…

— Эх, жизнь молодая! И я когда-то молодой был, тоже ходил, мучился, заглядывался на одну девушку. Да времена были не те, мечты мои не сбылись. Отец и мать у меня умерли в тот год, когда стреляли медведя, должно быть, это был 91-й год, голодный, этот год раньше называли еще годом свиньи. Остался я с малых лет круглым сиротой. Как подрос, нанялся в пастухи. В то время и научился я на курае играть, песни петь. К этому искусству бедняки вообще были способнее.

После пастушества бай стал поручать мне другие, более серьезные работы. Мне уже лет шестнадцать-семнадцать исполнилось. Среди людей начал бывать, в компаниях всяких, на свадебных торжествах. Как раз в ту пору и влюбился я в дочь своего бая. Звали ее Газизой. Куда ни пойду, за что ни возьмусь — все ее образ перед глазами, а имя с языка не сходит. Стало мне казаться, что и она смотрит на меня и говорит со мной уже не так, как раньше. Даст мне бай какое поручение, я иду от ворот или возвращаюсь назад — все стараюсь в ее окна заглянуть, и душа моя молодая замечает, как она светлеет лицом. «Эх, грамоты вот нет», — сокрушался я. Потому что Газиза очень хорошо читала по-тюркски. Этой грамоте она, должно быть, научилась у молодой жены бая, которую тот привез из уезда. Я мечтал, бывало: «Не могу ей ничего сказать, а как бы хорошо в письме все объяснить!» Да-а, а все же словил я эту свою мечту. Вот как было дело.

Выбрал времечко и пошел к халфе[10]. Он был очень грамотный человек — выучился в Оренбурге. И сердечный был, ничуть не заносился. Хоть и постарше, чем я, а называл меня «кордаш». Любил он песни и игру на курае и был великий мастер всякую всячину рассказывать, Выслушал он мою просьбу и понял, чего я желаю. Тот беит, что я ему продиктовал, серебряными чернилами нанес на белую бумагу, подписал моим именем, и письмо было готово. Я нарочно не велел писать в начале письма, кому оно. Халфа тоже не стал об этом допытываться. Но хитрющий был парень, хоть и достиг учительского звания. Пишет, а сам улыбается. Знал ведь, для кого письмо.

Ладно. Письмо написано, да как передать? В голову разные мысли лезут: передать-то передашь, да не вышло бы беды какой. Два дня носил письмо под шапкой и вот придумал. Кроме Газизы, дочери от первой жены, был у бая придурковатый сын от второй жены. Хоть семья у бая невелика была, этот мальчонка, бедняга, всегда жил в хуле да в обиде. Мне частенько помогал в разных делах, какие ему под силу были. Всегда крутится возле меня, бормочет что-то себе под нос. Я ему разные игрушки делал, свистульки вырезал из молодого побега сосны, ружья. Пожалуй, никто, кроме меня, и не вспоминал, что он на свете есть. Отец, видно, тоже махнул на него рукой: «Толку из этого дурака никакого, не будет он наследником, продолжателем рода». Кто знает, может, этот паренек принимал меня за хозяина дома. Бай Суляй, гонясь за богатством, возил из волости в уезд почту, и на это время из мужчин я один оставался в хозяйстве. Поэтому-то для Шахбала — так звали сына бая — я был единственной опорой.

Так вот, вырезал я как-то утром для Шахбала шар из корня водяной лилии и сунул ему в руки письмо: «Передай, говорю, своей сестре», — и поскакал в степь конский табун проверять. Вернулся вечером, вижу — идет по двору навстречу мне Шахбал. Только соскочил я с коня, он подбегает: «Акай, ап-пай есть», — и показывает конфетку, которую облизывал. «Агай, я передал апай», — так надо было понимать его. Думаю, что язык Шахбала я один во всем доме понимал. На сердце стало вроде спокойнее. Да ненадолго. Начали одолевать сомнения: «А что если Газиза прочитает письмо своей матери?» Горестно мне от этих дум стало. Характер ее матери я хорошо знал. Эта первая жена Суляй-бая была в доме вроде жандарма. Какой только брани я от нее не наслышался, каких только тумаков и пинков не получал! Вот только в этот самый год она слегка утихомирилась. Почему, спросишь? А вот почему. Как-то решил я показать баю и его трем женам и дочери чудо одно. Поймал племенного быка, бая, накинул ему на рога рогожу и давай за хвост дергать, дразнить. Довел быка до бешенства. Ревет он, землю ногами роет и начал на меня кидаться. Я бросился на него, ухватил крепко за рога, покружил-покружил вокруг себя, даже пыль столбом встала, и с грохотом опрокинул. Старая жена бая как вскрикнет: «Ай-яй, аллах!» — и спряталась куда-то. А бык еле-еле поднялся, пугливо так на меня оглядывается и пошел своей дорогой. Суляй-бай после этого освободил меня от пастушества и повысил до иных работ: стал я сено косить, бревна таскать, каменную клеть строить. А старая жена бая перестала с тумаками налетать. Вот с того дня я и влюбился в Газизу. И Газиза стала принимать меня, должно быть, не за мальчика-пастушка, а за настоящего парня.

Говорил я тебе, что к вечеру возвратился, так ведь? Ладно. Зашел подкормиться в свою лачугу. Как уже всегда бывало — в деревянной чашке простокваша, возле — хлеб. Только на этот раз — хлеб не засохший, не черствый, а мягкий, белый — калач! И в чашке тоже не кислая простокваша, а сливки цельнокипяченого молока. Обрадовался: «Это дело рук Газизы, она меня любит! Эх, Газиза, Газиза!» Так расчувствовался, что слезы из глаз брызнули. Очень долго не мог уснуть.

Стояла тогда осень. Наши башкиры вернулись из своих летовищ и обосновались уже в зимних стойбищах.

На улице темно. Темно и у меня в лачуге. Накрапывает, шелестит мелкий дождик. Одолел меня бурелом сладких мечтаний, лежу, подремываю. Сколько времени пролежал так — не помню, вдруг тихонько открывается дверь и так же тихо закрывается. Кто-то остановился на пороге, даже слышно частое дыхание. «То ли брежу, то ли сон это», — подумал я и вскочил на ноги. «Кто это?» — спрашиваю, и слышу шепот от порога: «Это я, Хултан». Такое было у меня прозвище, а настоящее мое имя Аптельман знал только я сам. И вот этот шорох, прерывистое дыхание осторожно так подступают ко мне. Я протянул руки, и тут же мягкое, легкое тело упало на них. «Ты ли это, частица души моей?» — шепчу. Она не отвечает. Обвила руками мою шею, уткнулась в плечо мне и со всхлипом заплакала. От лица ее и волос цветами шиповника пахнет. Прижал я ее к груди, поглаживаю руки и волосы, пытаюсь утешить: «Не надо, красавица моя, мы до самой смерти будем вместе!» А у самого даже дыхание перехватило, сердце так заколотилось, что вот-вот выскочит. Скоро она успокоилась, задышала свободнее. Руками все обнимает мою шею, к плечу горячим лбом прикасается. Говорит шепотом: «Седлай буланого жеребца, увози меня с собой. Денег у меня хватит. Я сирота в этом доме, я несчастнее даже собаки! Увези меня отсюда, душа моя, Хултан!» «Куда же тебя увезти?» — спрашиваю. «В Кипсакскую сторону… Или в сторону нумеровских русских», — говорит. Я молчу, от неожиданности голова у меня кругом пошла. «Почему молчишь, Хултан? Смелости не хватает?» — спрашивает она и снова начинает плакать. Наконец говорю: «Выходи завтра в полночь. Буланый будет оседлан. Я буду ждать тебя за каменным сараем». Она снова приникла к моей груди, постояла так, нежно прижавшись, потом руки соскользнули с моей шеи, и, неслышно ступая, она тихо выбралась из лачуги.

Я, как обалделый, то ложился, то вставал и даже не сомкнул глаз в эту длинную осеннюю ночь. Только занялась заря — поехал конские табуны проверять. Прискакал в поле и — давай ловить необъезженного буланого жеребца. Поглаживая по гриве, вскочил на него и помчался по степи. «Газиза моя, убежим!» — только и думал я, когда вечером возвращался в дом бая.

Подошла полночь. Лучший скакун бая Суляя, буланый, оседлан. Я стал за каменным сараем. Время тянется так, что минуты кажутся сутками. Вот послышались тихие шаги. Она подбежала, схватила меня за руку. Я быстро посадил ее в седло, вскочил сам и поскакал в сторону леса. Она, обхватив меня рукой за пояс, ехала почти полумертвая. На рассвете я понял, что мы едем вдоль Ирендыка по дороге Канифи. Повернул коня в степь, подъехал к берегу Сакмары и остановился у стога. Надергал душистого сена, расстелил постель для Газизы, вытер у буланого жеребца пот и пену на шее и крупе. Зачерпнул ладонями холодную воду Сакмары, умылся и голову смочил. Пока буланый кормился, а Газиза спала, я все думал, куда же мы теперь двинемся, что с нами будет. Подошел к Газизе, чтобы полюбоваться на нее. Откинул шаль, прикрывавшую ее лицо. И глазам не поверил — то была не Газиза! У стога лежала третья жена бая Суляя — Хусния. У меня в глазах потемнело. Я закричал: «Газиза!» — и упал на стог. Сколько времени так пролежал, не знаю, но когда пришел в себя, никого не было возле стога — ни буланого, ни Хуснии. Под шапкой увидел потом сто рублей денег. Вот и все.

Потом уж я догадался, почему так получилось. Понял, что сын бая Шахбал отдал письмо не Газизе, а Хуснии — он ее всегда называл «апай». Я тогда и не подумал об этом. Вот к какой беде приводит незнание грамоты… Что дальше стало с Хуснией и Газизой, не знаю. Доходили потом слухи, будто бай послал за нами погоню в разные волости, несколько месяцев мучился, разыскивал нас.

После этого бегства отправился я на Яик, нанялся там в работники, стал заниматься разным ремеслом. Потом удалось мне получить документ, поехал в эти Кипсакские края и обосновался тут. А Газиза и молодая жена бая остались в сердца как память о далекой молодости… Ну, а что было со мной дальше, расскажу, если понадобится, потом, — сказал Аптельман-бабай и встал. — Пойду, скажу, чтоб запрягали. Пора кумыс развозить.

Тем временем Кирьян-агай и Хасан-агай сидели в сторонке, в тени, с Гайрат-бабаем и смеялись его рассказу. Я не посмел подойти к ним и стал дорисовывать наброски, которые делал во время беседы с Аптельман-бабаем. Но Кирьян Сафич подозвал меня.

— Айда, садись, послушай вот и Гайрат-бабая, — сказал он.

Прислушавшись, я понял — Гайрат-бабай досказывает какую-то сказку. Я успел услышать только конец:

— Эту сказку, братцы мои, рассказывали еще в ту пору, когда коза была командиром, сорока — солдатом, змея — есаулом, лиса — начальником, косуля — посланницей, род — без племени, а мы были еще несмышлеными. А я в те времена увидеть мог старика за сорок верст, джигита — за двадцать, всадника — за шестнадцать, пешего — за шесть, рысь — за восемь, муху — за четверть версты. Богатого — в его подполе, бедного — в поле; того, кто постукивал, мог услышать за девять верст, звон бубенцов — за сорок, хорошего мог рассмотреть с любого расстояния, а плохого видел даже через покрывало, — закончив эту присказку, Гайрат-бабай передохнул, потому что выпалил все одним духом. Я пожалел о том, что не услышал всю сказку Гайрат-бабая. Хотя, подумал я, можно и не жалеть: прочитаю ее в записях Кирьян-агая и Хасан-агая.

Перевод Е. Ксенофонтовой.