Не раз мне приходилось иметь дело и с волками. Этот зверь особенный, свои хитрости и повадки имеет. И охотится по-своему. Как-то мы с отцом, вечная ему память, возвращались с Яика[7], куда занесла нас нелегкая жизнь батраков. Пока перевалили Ирендык, стемнело. А тут заморосило, и, по всему было видно, лошаденка наша притомилась. К счастью, вскоре набрели мы на шалаш, оставленный кем-то на летнем стойбище. Пока то да се, такая темень наступила, хоть глаз коли.
Попив чаю, мы стали укладываться спать. Вдруг лошадь зафыркала, забила копытами о землю. «Неспроста это», — забеспокоился отец, шаря в темноте ружье. Вслед за отцом я вылез из шалаша и увидел шагах в пятнадцати несколько огоньков. Пока я гадал, что же это могло быть, отец зарядил ружье и, подавшись вперед, выстрелил. Раздался визг, огоньки заметались и тут же потухли.
— Кто это там был?
— Куцые уши, длинный хвост.
— Волки?
— Они самые. Конинки, видать, захотели попробовать.
Лошадь успокоилась и снова принялась жевать сено. Я стал засыпать и тут услышал тоскливый вой.
— В курай дуют, — буркнул отец, переваливаясь на другой бок.
— Много их?
— Посчитай.
— Как же я их сосчитаю, когда не вижу? — Сон у меня совсем пропал.
— Учись, — заметил отец. — По голосам считай.
Я стал вслушиваться в вой и в самом деле насчитал десять разных голосов. Об этом и сказал отцу.
— Э-э, — недовольно заворочался отец. — Ровно половина их будет. Волк воет в два голоса.
— А они не придут сюда?
— Нет, — успокоил меня отец. — Они человека пуще всего боятся.
Отец сказал правду. Я в этом сам удостоверился потом. Но это уже другой рассказ.
Покойный отец, вечная ему память, пас как-то у Ирендыка табун байских коней. Один стригун[8] сдуру забрел в скалы. Так мы и не сразу бы его нашли, а он выскочил оттуда, ржет и мчит на нас во весь опор. Пока в табун не забежал, не успокоился.
— Ну-ка, айда туда, — отец показал кнутовищем на скалу, из-за которой выскочил стригун. — Никак, там чья-то живая душа, хоронится.
Поскакали. Туда, сюда, вроде никого нет. Хотели было назад вертаться, как из кустов волк выскочил — ну кожа да кости, и был таков. Отец слез с лошади, начал по кустам шарить.
— Иди-ка, полюбуйся, — позвал отец.
Он раздвинул кусты, и я под старым пеньком увидел яму, а в ней волчат.
— Я говорил тебе — волки страх как боятся человека. Волчица-то была и, поди ж ты, бросила малых на произвол судьбы. Собака и та к своим щенятам никого не подпустит.
Я мигом слетал к шалашу за мешком. Забрав всех волчат, их пятеро оказалось, отец приторочил к моему седлу этот самый мешок и наказал:
— Поезжай домой кружным путем, а то беды не миновать. Я провожу тебя до лощины, по ней попадешь в Каран-елгу, потом в Буранбаево, далее речку у горы переедешь и уж тогда прямым ходом домой. Да не забудь дать волчатам молока, а то подохнут. Я перегоню табун к ущелью.
Я засыпал отца вопросами: зачем мне такой крюк давать до дому? Зачем табун надо перегонять? Какой беды он боится?
— Волки имеют обыкновение идти по следу за теми, кто им худо делает. Тем паче, кто их выводок забирает. Сообразил? Ну, тогда валяй.
Волчатам в сенях я устроил закуток и никому об этом не болтал. Но соседи все равно прознали, и скоро вся деревня стала на отца коситься. Поговаривали, что он накликал беду — жди ее со дня на день. Делать нечего — убил отец четырех волчат, одного, пошустрее, оставил. Через месяц-другой он подрос, освоился. Когда я выводил его на улицу, даже с собаками пробовал играть. А все ж, от греха подальше, все время держали его на цепи. На лбу у него было белое пятно — так мы его и прозвали Кашкаром[9].
Мало-помалу начали мы его брать на охоту. Он быстро понял, что от него надо. Без зайца-двух мы теперь с охоты не приходили. Отец уже, вроде, стал доверять ему, как один раз, погнавшись за зайцем, он не возвернулся. Ждем мы день, другой, а на третий день деревенские собаки подняли такой лай, что я пулей выскочил наружу. Отец за мной. Глядим, а на пригорке Кашкар сидит, к нам нейдет, собак испугался. Привели мы его домой, накормили.
Наутро мы с отцом отправились на Ирендык капканы проверить. Захватили Кашкара. Под горой, в кустах, смотрим — капкана нет, — волк, значит, попался и уволок. Пошли по следу. Через полверсты нагнали волчицу. Матерая, дьявол ее побери. Мы и глазом моргнуть не успели, как Кашкар с ходу на нее. Сцепились они в клубок, только шерсть клочьями летит во все стороны. Потом смотрим и глазам своим не верим. Кашкар, вроде и непокусанный, отскочил в сторону и завыл — жалобно так, аж нам не по себе стало. Отец с одного выстрела прикончил волчицу, стал возиться с ней, а наш Кашкар, не оглядываясь, потрусил в горы. С тех пор мы его не видели. Искали, правда, дня два, а потом отец и говорит: «Напрасный труд. Не жизнь ему теперича в наших местах — та волчица, видать, мать его была».
Отец как-то подстрелил лису, да не простую, а чернобурую. А когда он снял шкуру и обработал ее, ну, скажу, глаз не оторвать. Мех стал, как бархат, посыпанный серебром. Сам отец крутил, вертел шкуру так и сяк, а когда налюбовался, завернул ее в посконную скатерть и отдал мне. «Беги, — говорит, — к Филиппу. Отнеси подарок». А Филиппа я хорошо знал — он жил в соседней русской деревне, с отцом дружбу водил. Врать не буду, не больно мне хотелось под вечер три версты туда и три обратно одному топать. Да и осень на дворе была, холодновато. Но раз отец сказал, значит, так надо. Он ничего зря не делал. Вышел я из избы, а отец мне еще аркан подает.
— Зачем он мне? — спросил я, хотя догадывался, что неспроста он это делает.
— Как отдашь Филиппу подарок, попей чаю и назад. Денег, ежели будут давать, не бери. Скажи, это подарок. Хороший человек Филипп, не раз выручал меня. Ты только жердь у него попроси. Привяжи к вершинке аркан, комель на плечо и домой. Филипп спросит, скажи так я сказал. Потом я ему все растолкую. Ну, валяй.
— А мне растолкуешь?
— Ты сам скоро поймешь, к чему аркан, — улыбнулся загадочно отец.
Узел и аркан под мышку и полетел к дяде Филиппу. Когда я зашел к нему в дом, вся его семья за столом сидела — ужинали. Увидели меня и ложки побросали.
— Что стряслось? — дядя Филипп первый подскочил ко мне.
— Ничего, — ответил я и отдал сверток. — Вот, подарок отец велел передать.
Жена Филиппа тетя Маруся обратилась к иконе, перекрестилась и прошептала: «Слава тебе, господи, а я уж бог знает что подумала».
Развернули они узел и ахнули. При свечах-то чернобурка заблестела, заискрилась.
— Вот так приятель! — Обрадовался Филипп и набросил шкурку на плечи дочери.
— Снимай одежонку, Махьянка, — сказала тетя Маруся, — садись с нами.
Все, что было у них вкусного, выложили передо мной. Особливо мне их калач понравился — весь умял с чаем. Стал я собираться домой, а меня все уговаривают, чтоб я у них ночевать остался. Что делать? Отец мне строго-настрого наказал домой вертаться сразу. Пришлось схитрить. «Мне к Гюльсум-апай еще надо забежать», — говорю я. Теткой она мне доводилась и жила в ауле неподалеку.
— Так завтра и забежишь, — не отстают от меня.
— Нет, — сказал я твердо. — Обязательно сегодня. Так отец сказал. Гюльсум-апай завтра рано утром должна у нас быть. Зачем — не знаю.
Покачали они головами, а делать нечего — они тоже знали, что отец ничего так просто не скажет. Хозяйка узелок мне в руки и тут увидела, что я босиком.
— Ты ж ноги застудишь! — она всплеснула руками.
— Миша! — крикнул дядя Филипп сыну. — Принеси-ка свои сапоги. А ты, мать, достань новые портянки.
Обули они меня, — душа радуется. Сапоги новые, портянки теплые, мягкие — ноги, как в раю… Все вышли меня провожать, и я у хозяина попросил жердь. Подал он мне жердину, спросил, зачем она мне.
— Так отец велел, — отвечаю.
— Раз отец велел — значит, для дела. — Дядя Филипп похлопал меня по плечу. — Ну, с богом.
Вышел я со двора уже в темень. Все ничего, только через Яман-Елгу страшно идти. Дурная слава о ней в народе. Это такая река, скажу тебе, течет, течет и раз — нету — под землей пропадает, а потом глядь, опять наружу выходит. И лесок, значит, по сторонам тоже страху нагоняет. Несу я жердь на плече, на тонкий конец, как отец велел, аркан привязал. Боюсь оглядываться. Семечки подсолнуха щелкаю — Миша мне на дорожку в карманы бешмета насыпал. Вдруг кто-то цап за аркан, а у меня душа в пятки. Голову повернул назад и обомлел — волк моим арканом играет. Я его сразу узнал по блестевшим глазам. Еле-еле сдвинулся с места и пошел. Иду, а сам вида не подаю, что испугался. А он, серый разбойник, хвать да хвать аркан, забавляется, шайтан. Стал я умом раскидывать, что делать, ежели волк со мной поиграть захочет, а тут как бабахнет. Волк взвыл и шарахнулся в сторону, а я стою ни живой, ни мертвый. Тут из-за кустов человек поднялся ко мне. Отец это был. Спрашивает, дескать, душа моя на месте или к аллаху улетела.
— Привет тебе от дяди Филиппа, — говорю я как ни в чем не бывало.
— Ба! — хитрюга-отец, будто не ожидал меня встретить, — это ты, сынок? В сапогах, с узелком! Неужто Филипп одарил? Да он такой — с пустыми руками от него не уйдешь. Понравилась ему чернобурка?
Я все рассказал по порядку. Мы зарыли волка в копне сена, чтобы назавтра снять с него шкуру.
— Теперь ты уразумел, для чего я дал тебе аркан? — спросил отец по дороге домой.
— Как не уразуметь! Волк-то готов.
С большим вниманием выслушав все рассказы, я был восхищен охотничьими хитростями его отца и памятью этого старика. Возможно, что он кое-что и преувеличил, но все случаи охоты на волков были правдоподобны. Я понял, что Иргажапов не из тех людей, кто безбожно врет каждому встречному-поперечному.
Поднявшись с чурбана, я принялся благодарить старого охотника, но он пропустил все мои лестные слова мимо ушей и пригласил меня на чай. Когда я уходил от гостеприимного и разговорчивого бабая, я спросил его, когда же он расскажет мне о своей охоте на волков — ведь он мне поведал, в основном, об охоте своего отца. Махьян Иргажапов лукаво улыбнулся и ответил:
— Так я же делал, как отец учил.
Перевод Ю. Дудолкина.