1974 год, 17 июня. Москва. Улица Чкалова

Странно. Но на этот раз за закрытой дверью началась активная движуха. Что-то загремело. То ли табуретка упала, то ли ещё что. А потом дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла большая красномордая тётка в халате. На вид ей было лет тридцать, а может, и сорок. Волосы её были растрёпаны, а рот просто кривился от негодования. Когда она начала кричать, на меня сразу же дохнуло перегаром.

– Ты чего тут трезвонишь? Опять ключи, что ли, забыла? Неряха! И мать твоя…

Знакомый голос. Я его слышал в трубке телефона. Но сейчас он был ещё более громким и противным.

– А чего вы так кричите? Это я звонил в дверь. Я же не знал, что Ани нет дома.

– Что? Ты как со взрослыми разговариваешь, сопляк?

– В отличие от вас, я разговариваю вежливо. Что и вам рекомендую.

– Ах ты дрянь!

Она попыталась схватить меня правой рукой за волосы, но промахнулась, потому что я отступил на полшага назад. Зато ей удалось уцепиться за мою белую футболку. На этом её успехи в борьбе со мной закончились.

Я прижал её ладонь к своей груди обеими руками и резко дёрнулся вниз всем телом, при этом тётка упала передо мною на колени из-за залома кисти. После этого я освободился от захвата и выкрутил её ладонь, заламывая руку за спину. Крикливая тётка упала мордой прямо на грязный пол.

Анюта стояла, глядя во все глаза на разворачивающуюся на её глазах эпическую битву Давида и Голиафа. Не знаю, насколько Голиаф был крупнее Давида, но тётка была раза в два меня больше по сумме измерений и раза в три тяжелее.

– Что ты делаешь? – пробормотала Аня вполголоса.

– Ничего. Это только самозащита. Вот эта взрослая пьяная женщина напала на тринадцатилетнего подростка в подъезде. Видишь след на футболке? С утра футболка была абсолютно белая. А теперь вон какой жирный отпечаток на груди. Она руки вообще, что ли, не моет никогда? Аня! Вызывай милицию! Ноль два.

– Зачем милицию? – спросила лежащая подо мной тётка и при этом умудрилась шумно испортить воздух.

– Затем, – ответил я. – Как минимум это бытовое хулиганство. Напишем заявление и на первый раз пятнадцать суток я тебе гарантирую.

А потом я обратился к своей будущей невесте:

– Анечка! Она же не первый раз тут такое устраивает? Верно? Ты не хочешь при ней говорить? Боишься её?

– Ты знаешь, кто мой муж? – заверещала тётка.

– А ты знаешь, кто мой отец? Нет? Вот и заткнись! Я тебя, тварь, в землю закопаю и асфальтом сверху закатаю. А мне за это ничего не будет. Ты поняла меня, мразь?

– П-поняла… А кто твой отец?

– Лучше тебе не знать этого. – Я снова повернулся к своей будущей невесте. – Аня! Звони в милицию. Чего ты застыла?

– Н-не н-надо в м-милицию! – пробормотала тётка. – Я б-больше не б-буду.

– Все вы такие. Наглые, бо́рзые, пока за жопу не прихватят.

Аня за моей спиной прыснула, подавляя смешок.

– Я н-не б-буду б-больше.

– Отпусти её, Саш!

– Чтобы она снова стала тут орать и руками размахивать? Нет уж… А знаешь, позвони лучше капитану Васину. Вот его номер у меня в записной книжке записан. Кем она работает?

– Она не работает. У неё муж работает.

– Кем? Где?

– В продуктовом магазине товароведом. В нашем доме. Я только что оттуда. За хлебом ходила и за кефиром.

– Это хорошо. Торговля – это здорово. Там всегда есть к чему придраться. Только на той неделе мы вместе с ОБХСС накрыли одних таких. Одеждой спекулировали.

Вот и ни разу не соврал. На прошлой неделе ОБХСС накрыл цех. И я там тоже отметился вроде бы как. И про спекуляцию одеждой ни слова лжи не прозвучало.

Но почему при слове ОБХСС тётка внизу так мелко задрожала? Неужто есть чего бояться?

* * *

Был такой старый анекдот.

– Папа! Я боюсь!

– Вовочка, кого ты боишься?

– КПСС.

– Вова! Тебе только пять лет. У тебя нет никакого повода бояться КПСС.

– А дядя по телевизору несколько раз сказал: «Съест КПСС, съест КПСС».

* * *

Похоже, что эту тётку вместе с её мужем съест ОБХСС.

– Саш! Отпусти её.

– Уверена?

– Да.

– Ладно.

Я медленно приподнялся и отпустил руку «задержанной». Весь этот приём я проделал абсолютно машинально. Приём-то старый, но рабочий. Да ещё отточенный до автоматизма за долгие годы работы в милиции. Поэтому и выполняется на уровне инстинктов.

Тётка продолжала лежать на полу.

Аня взяла меня за руку и повела за собой в квартиру.

– Где разуваться? – спросил я.

– В комнате.

Аня открыла своим ключом первую же дверь справа. Прямо из прихожей мы сразу попали в очень маленькую комнатку. Казалось, что вся комната заставлена мебелью. Две узкие кровати, письменный и, похоже, что он же и обеденный стол. А ещё шкаф. Старый и облезлый.

Полочка для обуви стояла тут же у дверей. Хотя там, в прихожей, я обратил внимание, что у соседней стены были и вешалка, и полочка для обуви. Значит, там была соседская? А у Аниной семьи и вешалка, и обувница стояли внутри и так не слишком большой комнаты.

– Аня! А сколько всего комнат к квартире?

– Три.

– И я так понял, что ваша комната – самая маленькая.

– Да. Наша комната чуть больше двенадцати квадратных метров. У тёти Светы с мужем – двадцать три, а у бабы Кати – двадцать один, – проявила свою осведомлённость ученица шестого класса.

– Тётя Света – это эта? – кивнул я на дверь.

– Угу.

– А баба Катя?

– Старушка. У неё муж умер год назад. А ей почти девяносто лет. Она сейчас в больнице лежит. Говорят, что может умереть.

– Кто говорит? Эта Света?

– Ну да.

– Значит, ваша комната самая маленькая? А почему тогда у вас и вешалка, и полка для обуви стоят не в прихожей, а в комнате? Вам кто-то запретил это делать?

– Нет… но…

– Что? Говори. Не стесняйся.

– У мамы на сапоге каблук сломался, когда обувь стояла в прихожей. А сапоги совсем новые были. Мама их в ремонт отнесла. А там сказали, что кто-то специально каблук ножом отковыривал. И пальто мамино…

– Что? Тоже рукав оторвался?

– Нет. Пуговицы.

– Понятно. То есть эта тварь вам вредит, а вы с ней ничего сделать не можете? Откуда можно позвонить?

– Телефон у неё в комнате.

– У кого? У Светы? А зачем ты тогда мне тот номер давала?

– Ну… Она не всегда такая. Иногда и к телефону зовёт. А когда мама дома, она даже не орёт на меня.

– Аня, ангел ты мой. Это как разговор негров на плантации: «У нас хозяин хороший! Не каждый день бьёт». Как вы тут выживаете? Да таких соседей, как эта Света, надо дустом травить, как клопов и тараканов. Это что у вас тут?

– Электроплитка.

– Вы тут готовите?

– Ну-у…

– Она запрещает вам готовить на кухне?

– Мама думает, что эта… может и в суп плюнуть.

– Ага. Или мышьяк подсыпать. Нет. Так жить нельзя. Ладно. Одевайся!

– Что? Куда?

– Поедем к нам. Ты мне нужна. Я же для тебя шить собрался. А на кого мне мерить всё? На Лёху, что ли? Он слишком большой.

– А что мне надеть?

– Да что хочешь. Всё равно домой в обновках вернёшься.

– Тогда я прямо так, ладно?

– Ладно! – сказал я, оглядев её с ног до головы. – Нормальное платье. Только тебе не кажется, что оно коротковато?

– Это моё старое платье.

– А с виду не скажешь.

– Я выросла.

– Что-то не заметно.

Бух! Маленький кулачок ударил меня в грудь.

– Я выросла! Но только вверх. Платье в самый раз, но…

– Немного коротковато.

Бух! Снова меня ударили.

– Хватит драться! Ты кефир в холодильник поставишь?

– У нас нет холодильника. Я хотела пообедать…

– Ты голодная? Ладно. Оставляй всё здесь, и пошли.

– Куда?

– А тебе не всё равно?

– Маме надо сообщить?

– До которого часа мама работает?

– Раньше девяти домой не приходит.

– Анечка! Я ей потом позвоню. Всё будет хорошо.

Аня закрыла дверь в комнату на ключ. В квартире стояла тишина. Было слышно, как где-то на кухне капает вода из крана. Мы покинули эту неуютную квартиру. Спускались вниз не на лифте, а по лестнице. И как мне показалось, Аня вздохнула с облегчением, когда мы вышли из подъезда.

* * *

Мы шли в сторону Таганки. На углу Ульяновской и Чкалова я заметил заведение с надписью «Пельменная».

– Хочешь пельменей?

– Здесь не хочу. Мы с мамой сюда часто заходим.

– А блины ты любишь?

– Блины я люблю. Но от них толстеют.

Я скептически осмотрел её с ног до головы.

– Тебе это не грозит. Ты стройная, как тростинка. А со сгущёнкой будешь?

– Со сгущёнкой буду.

И мы снова зашагали в сторону Таганки.

1974 год, 17 июня. Москва. Блинная на Воронцовской улице

В блинной на Воронцовской улице я бывал не раз. Но всё это было в той, прошлой жизни. И мальчишкой сюда забегал с друзьями, и когда после армии учился в институте, а ночами подрабатывал в такси. Это было одно из тех мест, что и кромешной ночью могло накормить голодного и напоить запойного.

Столики были стоячие. Никаких стульев не предполагалось. Думаю, что такой стоячий стол по высоте будет немного великоват для мелкой девчонки. Но это мы как-нибудь решим.

– Ну, выбирай. Что будешь?

– Как что? Ты обещал блины со сгущёнкой.

– А запивать чем будешь? Чай? Кофе с молоком?

– Кофе.

– Кофе нет, – безапелляционно заявляет крупная женщина в когда-то белом халате и шапочке.

– Тогда так. Два чая. Две порции блинов со сгущёнкой. – Наклоняюсь к Анюте. – Ещё чего-то хочешь?

– Яйцо под майонезом.

– И два яйца под майонезом.

– Блины надо ждать.

– Тогда и чай вместе с блинами. А то остынет.

– Не успеет!

Всё-таки то хорошее, что было в СССР, всегда перечёркивалось хамством и грубостью обслуживающего персонала. Помнится, Штирлиц специально ходил в какой-то кабак под названием «Грубый Готлиб». Там фишка была в том, что хозяин, наливая пиво и выдавая порции поджаренных баварских колбасок, всем хамил. У нас в СССР такое заведение специально искать не надо было. Заходи в любое! И облают, и обсчитают.

Я заплатил за всё меньше рубля. Медные монетки сдачи не хотел сперва забирать. Но рачительная Аня всё сгребла с прилавка и передала мне, пришлось набивать карманы монетками. Никак не могу привыкнуть, что в этом времени монеты – тоже деньги, на которые можно что-то купить.

Пока мы ждали две порции наших блинов, я слегка подвинул круглый столик к окну. Ну а Ане пришлось с ногами забраться на подоконник. Так, стоя на подоконнике на коленках, ей стало удобнее есть с высокого стола.

Зато когда нас позвали, чтобы мы забрали готовые порции наших блинов, продавщица, или кто она тут по должности, заметила наше ноу-хау и решила немного поскандалить.

– Я прошу прощения! Если моя девочка своими сандаликами испачкает вам подоконник, то я возьму у вас тряпку и всё вытру. Но иначе она не сможет нормально поесть блинов и не облиться горячим чаем.

Тётка не нашла что ответить на мою вежливую речь. Похоже, что так тут с ней никто не разговаривал очень давно. Те, кто заходили выпить со своей бутылкой, обычно либо отвечал матерно, либо быстро включали заднюю и уходили. Ну а молодёжь типа меня вообще терялась от гневных замечаний и ретировалась в темпе вальса.

Так что мне никто ничего не ответил. Мы спокойно поели, убрали за собой грязную посуду. А когда я попросил тряпку, чтобы вытереть подоконник, мне ответили:

– Да ладно. Сама вытру.

– Спасибо вам большое. Мы обязательно к вам зайдём ещё раз.

* * *

– Сашка! А ты совсем не боишься, когда на тебя кричат вот такие взрослые тётки?

– А чего их бояться?

– Ну… они… могут…

– Ты со мной никого не боишься?

– Не-а.

– Вот и не заморачивайся на эту тему.

– Са-аш! Давай зайдём в книжный.

– Давай.

1974 год, 17 июня. Москва. Таганская площадь. Книжный магазин

В книжном магазине, что на углу Воронцовской улицы и Таганской площади, в кассу стояла небольшая, но очередь. Я сразу понял, что дают что-то ну о-очень дефицитное. Малое количество народа можно было объяснить лишь серединой июня, когда большая часть школьников уже покинула Москву. Я быстро поставил Анюту в очередь, а сам метнулся к прилавку, где тоже царил небольшой ажиотаж.

Давали импортные фломастеры. Чешские Koh-i-Noor. У меня такие были в прошлом моём будущем. То что нужно. Ими по кальке выкройки рисовать самое то. На витрине было два вида. Простенький набор из шести цветов и большой дорогой набор аж из семнадцати. Мне такой на фиг не нужен, но… Я теперь не один.

Я вернулся к кассе. Наша очередь как раз подходила. Протягиваю в окошко четвертной.

– Три набора по шесть фломастеров «Кохинор» и один большой набор.

– Только по две штуки в руки.

– А нас двое, – приподнимаю Анюту двумя руками, чтобы её увидела кассирша.

Аня недовольно взвизгивает.

– Поставь меня на место!

Кассирша хмыкает, пробивает чек и отсчитывает сдачу.

– Ты чего? – наезжает на меня маленькая вредина.

– Так надо.

Тащу её к прилавку. Вдруг там тоже понадобится предъявить «вторые руки»? Так оно и случилось.

Но приподнимать Аню не пришлось. Прилавок оказался ниже кассы.

Получив товар на руки, протягиваю большой набор своей будущей невесте:

– Это тебе!

– Мне? – А глаза стали такие большие-большие, как у девочки из японского аниме.

Ресницами хлоп-хлоп… И по щеке покатилась большая слеза, оставляя за собой мокрую дорожку. Глаза заблестели, став влажными.

– Ну ты чего? – Я чуть присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Н-ничего… – А потом обхватила меня обеими руками и заплакала уже всерьёз.

Мне опять прилетело гипсом по уху, но я не обратил на это внимания. Я обнял её свободной рукой и прижал к себе.

– Хватит плакать. Всё хорошо, – шептал я ей на ухо.

* * *

Успокоилась она не сразу. Мне пришлось вывести её на улицу, потому что в магазине мы стали создавать препятствие для покупателей, путешествующих до кассы и обратно.

– Ну чего ты? – Я никак не мог выяснить причину этого внезапного плача.

– Почему? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

– Что «почему»?

– Почему ты такой?

– Какой такой? Плохой?

– Не-е-ет. Хороший… – Снова горькие слёзы.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что так не быва-а-ает…

– Видишь? Бывает и так. Хватит плакать! У тебя уже все глаза красные. Вот люди подумают обо мне плохо. Скажут, что это я тебя обидел и до слёз довёл.

– Ты меня не бросишь?

Заплаканные глаза девочки смотрели на меня в упор, прожигая насквозь.

– С чего вдруг мне тебя бросать?

– Найдёшь себе другую.

– А зачем она мне?

– Я не знаю.

– Тогда хватит плакать. У тебя есть платок?

– Да. – Она достала платок из маленького кармана на платье.

Похоже, что это был её единственный карман. Ключи от квартиры висели у неё на шее на длинном шнурке.

– А чего ты свой рюкзачок с собой не взяла? Куда же ты будешь мои подарки прятать?

– Мама сказала, чтобы я его не таскала. Вещь дорогая. Кто-нибудь отнимет.

– Но ты же со мной. А со мной тебя никто не обидит.

– Я знаю. Забыла взять с собой. Так всё быстро произошло…

– Ладно. Пусть тогда пока твои фломастеры полежат у меня в рюкзаке. А как домой поедешь, заберёшь. Тебе в книжном ещё что-нибудь надо?

– А тебе?

– Я бы купил себе альбом и несколько тетрадок. Чтобы было на чём одежду рисовать, которую я придумываю.

– А мне придумаешь что-нибудь?

– Обязательно! Но ты не ответила.

– Блокнот. Альбом. Шариковые ручки цветные.

– Тогда пошли вернёмся.

* * *

С этим было проще. Фломастеры продавали в отдельной очереди, а за тетрадками и альбомами никакой очереди не было.

– А книгу хочешь какую-нибудь?

– Я в библиотеку раньше ходила.

– А теперь что?

– Полгода назад меня оттуда выгнали.

– За что? Курила в читальном зале?

– Дурак.

– Ладно. Извини! Неудачно пошутил.

– Я взяла книгу. А потом забыла её на кухне.

– И что?

– Света сказала, что ничего не видела.

– А на самом деле?

– Я не знаю.

– Ясно.

– Маме пришлось заплатить больше, чем книжка стоила, в три раза. Такие правила за утерянную книгу.

– Хочешь, я накажу эту Свету?

– Ты уже её и так наказал. Она, наверное, ещё никогда так не боялась, как сегодня: – Аня притянула к себе моё ухо и шёпотом добавила: – Помнишь, как она от испуга даже пукнула?

– А что за книга была, которую… которая пропала?

– «Девочка, с которой ничего не случится».