А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…

Говорить не думая – что стрелять не целясь.

Можно друга своего словом огорчить.

А потом переживать, даже не надеясь,

Что сумеет друг тебя за слова простить.

Ну а если друг простит, только не забудет,

Словно искорка костра, слово будет тлеть.

Не подумав, не болтай! Так-то лучше будет,

Чтобы о своих словах после не жалеть.

1974 год, 7 июня. Москва. Детская больница

На следующий день, во второй половине дня, у меня состоялся уже серьёзный разговор с капитаном Васиным. Он вызвал меня поговорить на лестницу. Это был запасной выход, и тут никто не ходил.

– Ну что? Оклемался?

– Игорь Анатольевич!

– Можно просто – Игорь.

– Товарищ капитан! Вы вдвое старше нас с братом. Так что лучше всё же соблюдать дистанцию и поддерживать некую субординацию в наших отношениях.

– Вот как ты загнул. Лихо… Откуда так много шибко вумных слов?

– Книжек много прочитал. Игорь Анатольевич, а что там по нашему делу?

– Что тебя конкретно интересует?

– Ну, хотя бы обвинение, выдвинутое против меня в убийстве несовершеннолетнего, совершённом при превышении мер необходимой обороны.

– Нет никакого обвинения. Вам с братом ещё нет четырнадцати. А к тому же действовал ты строго по закону. На вас с братом напала группа лиц с оружием. Ты защищал себя и брата, используя подручные средства. Вот выпишут вас, и тогда следователь подробно допросит на протокол в присутствии педагога.

– Тот самый следователь?

– Нет. Того следователя уже самого допрашивают. Он уж слишком рьяно подгонял факты, штампуя свои дела. Там много чего вскрылось. Ты же не в курсе. Практически всё отделение милиции, где ты ночевал, выведено за штат. А многие уже без погон и под следствием. Они друг на друга такого наговорили, спасая свою шкуру, что нам теперь за год не разгрести. Среднестатистический сотрудник милиции – странное существо. С виду суровый и жёсткий, а порою даже и жестокий. Но стоит ему попасть под следствие, блеет, как агнец на закланием, и сдаёт всех своих сослуживцев даже при отсутствии на него какого-либо давления.

– И что? Все такие?

– Нет. Не все. Но таких много.

– А вы-то сами? Я вроде бы видел на вас форму капитана милиции. Себя вы не причисляете к этим… блеющим агнцам?

– Понимаешь, Саша…

* * *

Блин. Где-то я подобное уже слышал. Кажется, в одном из советских сериалов. Ну да… было что-то похожее.

«– Пал Андреич! Вы шпион?

– Видишь ли, Юра…»

Что-то типа этого прозвучало и сейчас вот. Только это уже и не кино вовсе.

* * *

– Понимаешь, Саша… Я не совсем сотрудник милиции.

* * *

А по его интонации я понял, что его слова надо понимать немного по-другому, как: «Я совсем не сотрудник милиции».

Мои мысли стали скакать быстро-быстро. Если он не милиционер, тогда кто? Другого ответа на ум не приходит, как три буквы, пугающие иностранцев даже без перевода: КГБ.

Ну и что мне делать? Проявить догадливость, несвойственную сиротке тринадцати лет от роду, или сыграть дурачка?

Ни то ни другое не подходит. Дурака он во мне точно не видит. Хитринки в его глазах дают понять, что он читает меня как книгу. Только вот книга эта написана не на том языке, который он изучал в своих университетах.

* * *

– Я вас не понимаю, Игорь Анатольевич.

– А мне кажется, что ты уже догадался.

– Догадки есть, но я не уверен.

– Не разочаровывай меня. Я уже сделал по поводу тебя определённые выводы, а ты сейчас делаешь вид, что ты ничего не понимаешь.

– Игорь Анатольевич. Я действительно многого не понимаю, а мои догадки – это всего лишь догадки. Я же никогда раньше не видел сотрудников столь серьёзной организации, как ваша. Могу и ошибаться.

– А ты прямо дипломат. Вроде и слов много наговорил, и особо ничего не сказал. Но и акценты расставил в нужных местах.

– Я в детдоме вырос. Там за лишние слова можно и по башке получить.

– Понимаю. Так вот. Отвечая на твой вопрос. Я не из тех, кто будет на первом же допросе плакать и каяться. Но… У тебя же отец партизан. И ты должен понимать, что враги могут такие методы применить при допросе, что расскажешь всё про всех.

– Ниндзя может откусить себе язык, чтобы никого не выдать.

– Найдётся полно способов, чтобы он всех выдал и без языка. Кстати, а откуда ты знаешь про ниндзя?

– Читал много. Ну и как-то попалась книжка про Японию. Там ещё про дзюдо было, про самураев. И там было написано, что, откусив себе язык, тот японец умер. Кровь текла из языка, а он её глотал.

– Ясно… – задумчиво проговорил, глядя на меня, комитетчик.

Да. Теперь я уже в этом не сомневался. Только непонятно, почему он в милицейской форме был в составе группы, проверяющей отделение милиции. Я, конечно же, помню, что ведомства Андропова и Щёлокова между собой враждовали. Но самый пик этой вражды должен наступить только лет через пять-шесть. А кто такой тогда полковник Авдеев? Но в лоб я про это спрашивать не буду. Соберу побольше информации.

– Какие планы на будущее у вас с братом?

– Игорь Анатольевич! Какие перспективы могут быть у сирот, живущих в детдоме? Денег нет, жилья нет… Может даже получиться как в той комедии: «Украл. Выпил. В тюрьму! Украл. Выпил…»

– Не прибедняйся, Тихий! Вы ребята спортивные. Отслужите в армии. Найдёте работу. Получите квартиру. Я не думаю, что у тебя мозгов хватит только для того, чтобы ввязаться в криминал.

Знал бы ты, товарищ капитан, какие мозги полезут в криминал лет через десять-пятнадцать.

– Даже без моего желания у нас есть тысяча шансов из ста влипнуть в какое-нибудь дерьмо, как, например, несколько дней назад. А в армию нас могут призвать в стройбат. Там всякие разные служат. И ранее судимые тоже, кстати. Вы же понимаете, что мы с братом не будем терпеть издевательства над собой?

– Да. Это я уже понял. Надеюсь, что вы с братом ещё не успели набедокурить?

– Не знаю, о чём вы, товарищ капитан. А вы точно капитан?

– Я-то капитан. А вот с тобой не всё ясно мне.

– Опять я в чём-то виноват?

– Да нет пока. Только понять не могу: почему за один день так резко могли измениться сразу два человека?

– Вы это про нас с Лёхой?

– Ну а про кого же ещё. Жили себе тихо, мирно. В принципе, в полном соответствии со своей фамилией. И вдруг вас с братом как подменили. Нырнули под воду братья Тихие, а вынырнули уже… ниндзя, – усмехнулся капитан Васин.

– Шутите. А мне тогда не до шуток было, когда мой брат чуть не утонул и меня чуть не утопил. Мне же пришлось тогда брата бросить.

– Это как?

– Он меня на дно тянул. Я его руку от себя оторвал, его оттолкнул, а сам вынырнул. Потом нырнул за ним. Но он уже захлебнулся. Когда я его вытащил на плот, он уже не дышал. Я ему искусственное дыхание сделал. Он ожил.

Я сделал многозначительную паузу, а потом спросил, глядя капитану прямо в глаза:

– Как вы думаете? После такого могло что-то измениться в нас с братом? Мы потеряли мать. Мы даже её не знали. Отец умер в мучениях на наших глазах. Мы жили в детдоме. Жили спокойно. Никуда не лезли. Никого не трогали. А потом этот рыжий чуть не убил Лёху. А я чуть не погиб, пытаясь спасти брата.

– Да… – капитан вздохнул. – Некоторые озвученные тобою детали произошедшего расставляют все факты по своим полочкам. Ну, теперь я тебя ещё больше понимаю. Выходит, ты мстил рыжему?

– Я? Зачем? Лёха ему на плоту врезал. Потом ещё на берегу добавил. Зачем мне ему ещё мстить? Это рыжий пришёл нас убивать ночью. Нож-то у него был, не у меня.

– А если бы он не пришёл? Что? Так и жили бы с братом дальше?

– А какие у нас варианты?

– Ну… Вариантов много, пока ты молодой.

– Вот мы с ним вчера обсуждали наше будущее. Я предложил ему пойти учиться в Суворовское училище. А потом у нас будет шанс стать военными. А офицерам и жильё дают, и зарплата хорошая.

– Во как… Я этого не знал.

– А мы никому ещё это не говорили.

– И не говорите пока.

– Почему?

– Я обсужу этот вопрос с руководством.

– С полковником Авдеевым?

– И с ним тоже.

1974 год, 7 июня, вторая половина дня. Москва. Детская больница

Васин ушёл, а у меня осталось какое-то чувство непонятное, как будто меня выжали в чай, как лимон. Наверное, так же себя чувствовали мои подопечные из моего прошлого будущего после моего допроса. Я ведь тоже любил расставлять ловушки в обычном разговоре и использовать всякие психологические методы для того, чтобы разговорить «клиента» и вывести его на чистую воду.

Но капитан, пожалуй, покруче меня будет. Профессионал.

Так всё-таки он из КГБ или… А откуда ещё? Службу собственной безопасности в МВД придумали позже, где-то в девяностых. Прокуратура? Нет. Не те методы. Да… Мне с этим ещё предстоит разобраться.

* * *

Когда я пересказал Лёшке подробно наш с капитаном разговор, он задал мне вполне резонный вопрос, который самому мне почему-то не пришёл в голову:

– А почему он вывел тебя из палаты и вы разговаривали наедине? Ведь ясен пень, что ты тут же всё расскажешь мне. Так что смысла делать из этого разговора какую-то тайну никакого не было.

– Мне кажется, что тут дело в другом.

– В чём же тогда?

– Ты, когда попал в больницу, ни с кем не общался?

– Я смутно помню, как меня сюда привезли. Всё как в тумане было.

– Это от большой кровопотери.

– Саня! Не делай вид, что ты самый умный. Сам знаю.

– Извини, что перебил. Продолжай!

– После операции валялся, как бревно. Слабость во всём теле. Пить хотелось сильно. Я почти целый день провёл под капельницей. Парень, сосед по палате, что был до тебя, мне воду подавал.

– Что за парень?

– Молодой. Лет семнадцати-восемнадцати на вид. Всё спрашивал меня, что да как. А я вообще толком ничего не соображаю. Язык не шевелится во рту.

– Лёша! «Я тэбэ адын умный вещ скажу. Только ты нэ абыжайса». Это детская больница. Сюда кладут только детей до четырнадцати лет. Мы с тобой тут самые старшие во всём хирургическом отделении. С чем тут лежал тот «парень»?

– А хрен его знает. Я не спрашивал. Мне было не до этого.

– Зато ему было дело до этого… Может, ты под наркозом что-то наболтал? А этому парню ты что-нибудь говорил такое, что не вписывается в нынешние временные рамки?

– Да ничего такого я ему не наговорил. Я вообще мало что говорил, по ходу. Лежал в полудрёме. Спал в основном. Афган опять снился. Душманы. Наши парни, кого уже нет. Тебя снова тащил на спине.

– Лёха! У меня парень был знакомый. Тоже из наших… Так его жена мне как-то рассказала, что по ночам он опять на войне, и матом ругается, и спасает кого-то. Но самое страшное, что он отчётливо и внятно разговаривает с кем-то во сне. И сам понимаешь, какими словами он это делает.

– И что из этого?

– Я думаю, что ты, будучи под наркозом, мог запросто наболтать что-то странное и непонятное. Врачи об этом доложили кому надо. Вот к тебе парня и подселили, чтобы он поговорил с тобой да послушал, о чём ты в бреду болтаешь. И тогда весь пазл сходится. И полковник Авдеев, внезапно появившийся в отделении милиции «с проверкой», и капитан Васин с его задушевными беседами, более похожими на допрос с использованием психологических методов обработки.

– Думаешь, они нас за шпионов приняли?

– На шпионов мы с тобою, Лёшка, не тянем. Вся наша жизнь тут была на виду. Если только нас не подменили, когда мы в пруд Новоспасский ныряли, о чём он мне и намекал во время разговора. Наверняка ты под наркозом им что-то странное наболтал. Вот они и возбудилась. Интересно, а пруд уже осушили?

– Зачем? – с недопониманием в глазах смотрел на меня Лёшка.

– В поисках портала в другое измерение. Ну или в поисках подземного хода на другую сторону Москвы-реки. Была, кстати, такая легенда, что есть, дескать, из монастыря подземный ход на тот берег. Монастырь-то с древней историей.

– То, что он древний, и так понятно. А что за истории про монастырь ты знаешь?

– Много чего знаю. Тебе нудную лекцию или коротко, как в комиксах?

– Комиксы – это для дебильных американских подростков. Но и нудные лекции я тоже не люблю. Я под них засыпаю.

– Ну и засыпай.

– Нет, рассказывай.

– Что? Скучно?

– Не то слово. Слишком мало информации. Даже в голове что-то зудит всё время. Как будто там чего-то не хватает.

– Я так и думал.

– Саня! Не нарывайся!

– А то что?

– А то…

– Лёха! Ты раньше был старше меня, а теперь нет. Помнишь, что батя говорил?

– Помню. Мы братья, но ты старший.

– Прими как данность! Так проще будет. Не возникнет конфликта и внутреннего дискомфорта.

– Ты зануда!

– Я знаю. Ну что? Будешь слушать «преданья старины глубокой»?

– Буду.

– Здравствуй, дорогой дружок! Сегодня я расскажу тебе сказку… – вещаю я голосом радиоведущего, который детям в советские времена сказки рассказывал.

В меня тут же прилетает Лёшкина подушка.

– Хорош прикалываться!

– А ты не дёргайся, – говорю я, возвращая брату его подушку. – Швы разойдутся.

Лёха что-то невнятно бурчит, снова поудобнее устраиваясь на подушке.

– Начну издалека. Построен монастырь ещё при Иване Васильевиче.

– При Иване Грозном?

– Нет, Лёш. Раньше. Гораздо раньше. При Иване Третьем. Его иногда ещё называли Иван Великий.

– Ну ни хрена ж себе.

– Да. Новоспасский монастырь – ровесник красных стен Московского Кремля. Хотя колокольню построили гораздо позже.

– Да ладно. Кремль же ещё раньше построен был.

– Раньше. Но стены были не из красного кирпича, а из белого камня и местами даже деревянные. Помнишь же про Москву белокаменную. А Иван Третий после большого пожара, что и Кремль затронул сильно, переселил монахов Спасо-Преображенского монастыря сюда. Потому и монастырь с тех пор так и называется – Новоспасский. А в Кремле поменяли стены, и постепенно он стал приобретать более современный вид, который тебе привычнее. При Иване Великом много чего построили в Кремле. Восстановлен полуразрушенный Успенский собор, строительство которого начал ещё Иван Калита. Построены Благовещенский собор и Грановитая палата. Но мы сейчас про Новоспасский монастырь историю слушаем, не так ли?

– Ты зануда, – отчётливо проговорил Лёшка.

– Не любо – не слушай. А врать не мешай!

– За-ну-да.

– Ивана Третьего не зря называли Великим. Он и границы земли Русской расширил, и литвинов побил, и татар, и балтийских немцев. Но к монастырю это отношения не имеет. Зато теперь вот и про Ивана Грозного можно вспомнить. Как ты знаешь, после его смерти на царствие помазали Фёдора Иоанновича, но по сути правил всем Борис Годунов. Хитрый был Бориска, как тот Ельцин.

– Бориску на царство! – передразнил меня Лёха.

– Типа того. Ещё при жизни Ивана Грозного Годунов отдал за Фёдора свою сестру Ирину. А Федя с детства был то ли головою слаб, то ли нравом кроток. Всё Богу молился. Вот за свою богомольность и набожность он потом и был канонизирован Русской православной церковью. До сих пор его поминают, как святого благоверного Феодора Первого Иоанновича, царя Московского.

– Я что-то про такого царя и не слышал даже.

– Между прочим, знаменитую Царь-пушку именно при Фёдоре Иоанновиче отлили. А ты, Лёша, похоже, и в школе не так чтобы очень хорошо учился?

– Не поверишь, Саня. Я ещё и в физкультурном институте не так чтобы очень историю изучал.

– Нашёл чем гордиться.

– «Мне мама в детстве выколола глазки, чтоб я в шкафу варенье не нашёл. И вот теперь я не читаю сказки, зато я нюхаю и слышу хорошо».

– Это заметно. Всё в спорт ушло, как у того боксёра.

– У какого из них?

– Ну, у которого спросили, как он использует голову во время поединка.

– Вспомнил: «А ещё я в неё ем». Саня! Ты меня совсем за болвана не держи! Пробелы в образовании у меня есть. Но я не дебил всё-таки.

– Братишка! Я тебя дебилом не считаю и никогда не считал. Но ты на меня зря обижаешься, если что. Я просто думаю, что раз у нас появилась такая возможность, то пробелы в образовании можно и исправить.

– Ну как с тобой не согласиться, когда ты со всех сторон прав? А что там дальше про монастырь?

– Ну а дальше Фёдор умер. И, как ты уже упоминал, кликнули Бориску на царство. А потом начались чехарда и смута. Лжедмитрий Первый, Лжедмитрий Второй, Шуйские там на троне отметились. Смута – она смута и есть. Поляки Москву пришли брать, чтобы на трон Руси своего Владислава посадить. Поляки тогда Московский Кремль взяли, а Новоспасский монастырь не смогли. Он с честью выдержал осаду польских войск. Неплохо, однако, монахи воевали. Да и стены у монастыря ого-го какие крепкие. А после около его стен русское ополчение стало готовиться к освобождению Москвы от поляков. Их тогда в Кремле осадили. От голода поляки даже человечину ели.

– Друг друга, что ли?

– И друг дружку ели, и русских ловили. Ну а дальше ты знаешь, наверное. Минин и Пожарский с ополчением поляков победили. Через год собрали Земский собор и избрали на царство Михаила Романова. Кстати, Михаил Фёдорович монастырю помогал. На его территории были захоронены некоторые из рода Романовых и даже матушка самого царя Михаила.

– А что дальше было?

– Много ещё чего. Во время чумы монастырь был карантином. А во времена нашествия Наполеона французы монастырь разорили, а потом ещё и взорвать хотели. Но взрыва удалось избежать, хотя от пожара он и пострадал сильно. После революции здесь НКВД всем рулил. Даже кого-то расстреливали тут, говорят. А ещё архив НКВД был.

– А сейчас?

– Сейчас там какая-то реставрационная мастерская. И так будет до девяностых, а потом снова отдадут церкви, и опять будет мужской монастырь.

– Понятно. Историческое место.

– Не то слово. И, как мне кажется, мы не просто так в том пруду очутились.

– Это почему ещё?

– Есть такое понятие – место силы. В старых храмах или на месте древних курганов. Я не могу тебе стопроцентно точно всё объяснить, поскольку сам в этой эзотерике не силён. Но в таких местах может всякое произойти.

– Типа как с нами?

– Ну да. Типа того.

* * *

Распахнулась дверь в палату. Медсестра закатила двухэтажную тележку с тарелками.

– Обед…