Как только Киев освободили, сюда потянулись его довоенные жители, в том числе и евреи.
Но как же изменился город за эти неполные 26 месяцев! И дело не только в руинах, в которых он стоял, а точнее, лежал. И не только в том, насколько к этому времени он обезлюдел. В глаза бросалось еще и зримо вопиющее отсутствие евреев в городе! Перефразируем Гроссмана: Киев — без евреев!
Но не только это стояло в воздухе: возвращение уцелевших евреев здесь не приветствуется!
Основания для такого рода сомнений в Киеве возникали с самого начала. Процитирую дневник Эренбурга, запись от 17 ноября 1943 года — и двух недель не прошло после освобождения:
Украинский Наркомвнудел: евреев не пускают на Украину и говорят: «Они хотят приехать на все готовое»[501].
Ого! «На все готовое?!» Однако!!! — А что, кроме Бабьего Яра, было у них в Киеве готовым?
И какими — случайными или типическими, характеризующими — были следующие высказывания Александра Довженко и его жены Юлии Солнцевой, записанные 9 декабря 1943 года агентом НКВД «Яремой» (художник Микола Глущенко):
На мой вопрос: «Евреев ведь немцы уничтожили?» — Солнцева сказала: «И хорошо немцы сделали, что избавили Украину от этой заразы!» На что Довженко сказал: «Евреям доверять нельзя. Если бы немцы их оставили нам, то мы бы дождались от них предательств и пакостей» (Довженко и Солнцева знают и иногда встречаются с моей женой-еврейкой) [502].
При этом у не-киевлян Бабий Яр как овраг смерти на слуху тогда еще и не был.
Вот Давид Гам, белорусский еврей, оказавшийся в Киеве в начале января 1944 года, пишет 4 января сокрушенно своим родным о том невообразимом, что в Киеве произошло, но при этом сама топонимика ему незнакома, раз он заканчивает письмо так: «Местность называется Бабы-Яр»[503].
Юрию Пинскому, напротив, ничего переспрашивать или объяснять не надо было — он киевлянин. Проездом, возвращаясь в свою часть из командировки, заехал он в Киев в июле 1944 года. 17 июля он писал И.Х. Пинскому (отцу?) в Копейск Челябинской области о том, что их сомнения (а точнее надежды) насчет их родственника, Иосифа с семьей, надо забыть, — все они «легли в Бабьем Яру». Тот Иосиф хотел было эвакуироваться, но «немка», т.е. учительница немецкого языка, отговорила. «Проходил мимо дома, где жили Злотн., дом — цел, кто там живет — не знаю, ибо туда не заходил. Вообще говоря, город Киев относительно цел и почти весь сохранился, только Крещатик до основания разбит, и прилегающие к нему улицы разбиты. Город, как и был до войны, многолюден и живет полной жизнью, все есть, всего вдоволь, можно достать и относительно недорого»[504].
Но вот Мордехай Бродский, тоже киевлянин, 7 ноября (sic!) 1943 года пишет в эвакуацию Нине, своей жене (скорее всего, русской или украинке) о том, что он испытал, когда узнал об освобождении Киева:
Просто нет слов для того, чтоб выразить ту радость, которую переживаю в связи с сегодняшним освобождением Киева. Право, никогда не ожидал, что так скоро освободят родной город. Сегодня я написал несколько писем в Киев, папе, хотя я и не ожидаю, что получу от него ответ; написал я также в домоуправление и к Перепидиной, что жила ниже нас этажом, больше писать кому, я не знаю, потому что знаю — все выехали или погибли. Во всех письмах я просил писать ответ на твой адрес, так как я скоро должен буду выехать отсюда... Нина, если тебе даже представится возможность выехать в Киев, то ты не торопись с этим делом, а раньше хорошо обдумай и решай, как сама понимаешь. Потому что это вопрос серьезный и в отношении квартиры, и работы, и зимы, но как бы ты ни решила, я все равно одобрю твое решение. Будь здорова[505].
Что же скрывается за столь ощутимой в этом письме тревогой? Боязнь конфронтации с ожидаемо жестокой правдой о судьбе родных и близких? Или интуитивная неуверенность в собственных перспективах в родном, но, возможно, по-прежнему враждебном к евреям городе? И то, и другое?..
И Гам, и Пинский упоминают Бабий Яр, где наверняка побывали. Овраг к лету 1944 года уже приобрел статус неофициальной городской достопримечательности. «Гидами» за отсутствием евреев выступали украинцы, не утратившие несмотря ни на что свой тонкий навык безошибочного отличения евреев от не-евреев.
Вспоминает военврач Гутин:
...Я прибыл в Киев 15 апреля 1944 года с военным госпиталем, в котором работал. Прямо с вокзала направился к Бабьему Яру. Где-то по дороге заметил: двое украинцев пристально в меня вглядываются. Потом один говорит другому: «Смотри, Гаврила, настоящий еврей». Три года не видели настоящих...
Около Бабьего Яра какой-то украинец стоял у сооруженной им будки, как заправский гид рассказывал окружавшим его евреям о том, что он видел, а для большего эффекта он зажег костер на дне оврага, чтобы виден был пепел, рассказывал и все выставлял свою соломенную шляпу, требуя оплаты. Окружавшие жадно ловили каждое его слово, в надежде хотя бы что-нибудь узнать о родных, близких...
На другой стороне оврага еще украинец, помоложе, тоже рассказывает и весьма красочно: одна женщина бросила своего ребенка стоящим недалеко украинцам, так немцы заметили, забрали его и в овраг бросили1.
Ни тебе улыбнуться или поприветствовать «настоящего еврея» и земляка! У этого искреннего, во весь рот, удивления — «Смотри, Гаврила, настоящий еврей!» — как и у коммерческой театрализации памяти о расстреле — самый неприятный душок.
29 сентября — это «йорцайт» по Бабьему Яру, годовщина безвинной смерти его жертв. День, когда полагается в память о них зажигать свечи и читать кадиш.
29 сентября 1944 года — это третья годовщина расстрела евреев в Бабьем Яру и первая, когда совершить йорцайт стало возможно. С нее и повела свой отсчет традиция собираться в этот день в Бабьем Яру и поминать убитых.
Вернувшийся к этому времени в Киев поэт и член ЕАК Давид Гофштейн попытался согласовать митинг в Бабьем Яру, но разрешения не получил[506]. О запрете панихиды в Бабьем Яру есть и в записной книжке Эренбурга — в заметке от 8 октября 1944 года[507]. Тем не менее в овраге в этот день и без спросу собралось много людей, среди них и сам Гофштейн, и его давний знакомый Ицик Кипнис.
Вот что вспоминал Александр Александрович Шлаен (1932-2004), ровно в этот день — 29 сентября 1944 года — вернувшийся в Киев:
Так уж случилось, что приехали мы в Киев 29 сентября сорок четвертого года. Прямо с вокзала пошли на нашу Тарасовскую улицу. Дом был сожжен. Постояли у его девятиэтажного остова. Вспомнили тех, кого оставили здесь три года назад. А потом пешком — на Бабий Яр.
— Сынок, — сказала мама, — я хочу, чтобы ты навсегда запомнил эту дорогу. Чтобы никогда не забывал ее. И всегда думал о тех, кто прошел по ней...
Шли мы долго. Ведь это пешком из центра на далекую окраину. Подошли к еврейскому кладбищу. С трудом нашли могилы маминых родителей. Все вокруг было искорежено, искалечено. Памятников не оказалось. Не было их и на соседних захоронениях. Уже потом, через много лет, я узнал, подо что фашисты приспосабливали мраморные и гранитные надгробия отсюда, с кладбища.
Потом вышли с кладбища и побрели к Бабьему Яру. По узкой тропке, что вела туда, двигался нескончаемый человеческий поток. Там, у яра, собралось множество людей. Многие были в военной форме.
Одни бросали цветы прямо с откосов в бездонность яра. Другие укладывали цветы на самую кромку крутых обрывов. И все молча, молча. Только изредка чьи-то рыдания вспарывали ту жуткую тишину. Люди, казалось, даже дыхание затаивали, словно страшась потревожить покой погибших.
Вдруг глубоко внизу, где-то на самом дне яра, раздался какой-то истошный, нечеловеческий крик. Мы побежали на голос. Там стояла группа людей. В самом центре невысокая светловолосая молодая женщина. Она рыдала, что-то прижимая к груди.
— Лиза, Лизонька, сестричка моя! — сквозь душившие ее рыдания причитала она. В руках у нее был череп, обвитый темнорусой косой, скрепленной большим гребнем. По этой косе, по гребню с инициалами своей сестры она узнала то, что от той осталось.
Подошел военный с узкими серебристыми погонами врача. Посмотрел на череп. Сказал, что, судя по всему, погибшей было не более 17-18 лет. Женщина, не выпуская из рук эту страшную находку, достала из сумки паспорт и протянула людям. Она не могла выдавить из себя ни слова. И все увидали — в сорок первом ей, как и ее сестре-двойняшке, было семнадцать.
Три года назад, в сорок первом, отсюда, из Бабьего Яра, невозможно было спастись. Чудом уцелели лишь единицы. Единицы из десятков и десятков тысяч. Эта женщина была одной из них.
Череп захоронили тут же. И над крошечным свежим холмиком сразу же выросла гора цветов. Каждый в те минуты хоронил не только останки незнакомой девушки Лизы, но своих родных, своих близких. Мы с мамой стояли поодаль. Не было сил уйти отсюда. А люди всё подходили и подходили. Узнав, в чем дело, все так же молча возлагали цветы на свежую могилу из сорок первого года.
Еще долгие-долгие годы мне слышался тот крик[508].
В этот же день, 29 сентября, в Бабьем Яру оказался старший лейтенант Азриил Штаркман — герой очерка Аврома Когана «Киевская “долина слез“» Он только что приехал в Киев с фронта и узнал, что его отца расстреляли в Бабьем Яру ровно три года назад. Штаркман спустился в овраг и «стоял удрученный и прислушивался к заупокойным молитвам, произносимым набожными евреями по его убиенным родным». Сам же он обращается к собравшимся с такими словами: «Я, Азриил бен Яков Гакоон Штаркман, клянусь вам, что буду резать убийц на куски. Я отправляюсь обратно на фронт... Верьте мне и верьте в мою месть...»[509]
И в этот же день, в йорцайт, побывала в Бабьем Яру и Сарра Тартаковская:
...Мы вернулись в Киев из эвакуации в 1944 году. В третью годовщину гибели моего отца, мамы, сестры и близких, 29 сентября, мы пришли к месту их гибели, Бабьему Яру, спустились туда, на дно. Мы собирали обгорелые кости рук, ног, из склона я вытянула за волосы (они не успели сгореть) голову девушки с присохшим остатком платка, двумя косичками, двумя заколками, отверстием в виске. Я стояла, плакала: это могла быть моя сестра. Подошел ко мне мужчина, осторожно поднял мои руки с головой погибшей и громко крикнул: «Люди, не забудьте этого». Он сфотографировал меня. И сегодня я с трудом пишу об этом. Мы собрали гору костей, мы захоронили их около домика ребе, недалеко от Яра. Весь сорок четвертый я ежедневно ходила в Бабий Яр, мы все хоронили и хоронили кости. Потом начали свозить туда мусор, под ним осталось еще много костей[510].
Там же побывал тогда и писатель Ицик Кипнис, в начале 1944 года вернувшийся в Киев из саратовской эвакуации.
...Сегодня 29 сентября. Люди идут со всех концов города к Бабьему Яру...
Неполных четыре года прошло, как мы не были дома. И теперь мы встретились все вместе в этот траурный день в этом печальном шествии. Съехались и сошлись со всех концов страны в освобожденный Дом. И родной город, как мать наша, должен нас обнять, приободрить и вернуть к жизни. Путь был тяжел и тернист, а время разлуки пропитано горечью и болью утрат.
Где-то глубоко в сознании проносится мысль, что каждый из нас тихо пробрался в свое оставленное гнездо без лишнего парада и шумихи... Всем понятно, что мешок с бедами и огорчениями у каждого свой, следует разгрузить постепенно...
Но как же это непросто, согласитесь! Хоть трагедия общая, но мешок-то у каждого свой:
...Мы приближаемся к пригороду. Группы людей подходят из различных дальних улочек, и мы узнаем друг друга. Те, кто не знает дороги, не спрашивают, потому что видят, что все идут туда.
И, глядя на залитый солнцем шлях, все отчетливее сознаем: — много женщин, мало — мужчин. И не удивительно — война ведь еще не окончена, хотя и близится к концу. И для нас это не малое утешение и гордость, что наши юноши и парни в красноармейских шинелях бьют врага, гонят его без передышки.
Люди держатся сообща, говорят мало. Ты всматриваешься в морщинистые лица и видишь, сколько горя, сколько мучений принес Гитлер каждому из нас. Начинаешь понимать, что у каждого, едва развяжется узелок терпения, горе хлынет наружу. Со стороны Яра уже доносятся рыдания. При этом лица людей темнеют и становятся напряженнее. Более слабые не могут сдержаться, вскрикивают, жалобно всхлипывают. Песчаные обрывы осыпаются под нашими ногами и тянут нас вниз... Большие заросшие овраги, глубокие ямы, кустарник.
— Где это мы?
— Здесь то самое место?!
Колени подгибаются.
Уже собралось много народу. Есть и пришедшие раньше нас. Но никто тут не говорит: «Доброе утро!» И если кто-то по ошибке произносит приветствие, то не получает ответа... Наши сердца сплотились и взгляды устремлены к большой заросшей площадке, похожей по форме на четырехугольную чашу. Сосуд, на дне которого не остатки недопитого вина, а кровь, от дождя и снега потерявшая свой цвет. Виден лежащий в низине смятый и потемневший кусок белой ткани. Это было когда-то рубашкой... Валяются клочья волос, старая фуражка, клоки вырванных бород вместе с засохшей кожей — всё это выглядит страшнее смерти...
Почти в самой середине, в центре, стоит мягкий стоптанный ботинок, свалившийся с ноги в тот последний невообразимый миг, тот миг, что мы с вами не пережили, и потому никакие слова наши не в состоянии описать, каким он был, этот миг; ботинок, с которым споткнувшаяся нога рассталась в то мгновение, когда само тело в котле смерти и ужасных криков расставалось с жизнью. Никто не прикасается к ботинку, никто не трогает его с места. Как и обломок черепа на другом конце ямы. Кусок кости, с одной стороны оголенный, с другой — покрытый пожухлой кожей и волосом. Он дико щерится в небо живым укором, этот обломок благословенного человеческого тела, этот посланец Бабьего Яра, свидетель целой замученной общины, сотен тысяч жертв. Он обвиняет и требует к ответу, не допускает компромиссов и не ждет милости. В противном случае он может со всем своим страшным оскалом вцепиться тебе в сердце. Да, тебе самому, хоть ты и близкий, хоть ты плоть от плоти и кровь от крови его.
Есть еще несколько «живых» свидетелей. Головешки, уцелевшие от огня. Они рассказывают о таком, что человеческий мозг не в состоянии вместить, и человеческий язык не может пересказать. Но люди стоят над ними с самого утра. Некоторым кажется, что они хоть что-то смогут постичь. Глаза у всех красны от слез, сердца — переполнены горем. Но все чего-то ждут, не хотят уходить — быть может, кто-то придет и обратится со словом к народу.
Это ведь первый йорцайт, никакого регламента или ритуала еще нет, но уже есть ощущение, что волю нужно дать не только чувствам, но и словам:
Мое сердце тоже изошло слезами, но я определенно знаю кое-что, о чем могу сказать открыто:
— Братья мои и друзья! Мы падаем лицом наземь, посыпаем головы пеплом, бьемся в истерике. Заходимся в плаче и рыданиях. И может ли быть иначе? И может ли кто прийти и сказать, что мы слишком предаемся горю, слишком терзаем себя, надрываемся и раздираем лицо в кровь о тернии (дикорастущие по сторонам рва), раздираем до боли, до истошного крика?..
И все же, кровные мои братья, хочется сказать каждому из вас:
— Евреи, дорогие мои, поднимемся же с земли, отряхнем с себя пепел жертв наших, воссияем тем особенным светом, что наш народ несет в себе!.. Человек, у которого отняли ногу или руку, даже один палец, уже чувствует себя неполноценным, униженным...
Но народ... Народ, от тела которого отхватили половину, даже три четверти, как это стряслось с нами, народ, словно капля воды или ртутный шарик, способен к восстановлению. Отними от него часть, другая часть тут же округляется, наполняется и становится целым.
Так встанем же с земли и выпрямимся во весь рост, и понесем высоко наше знамя!.. И вы увидите, как люди проникнутся к нам уважением за наше мужество, за нашу земную силу.
Кипнис описывает становление ритуала: собраться, помолчать, может быть — произнести перед собравшимися несколько слов о том, что их всех сюда привело и что их всех здесь объединяет.
По пути домой, на перекрестке улиц, ведущих из Бабьего Яра, я встретил молодого еврея. Ботинки его были покрыты слоем пыли, а в глазах — тень горестных переживаний.
Мы не знаем друг друга, но ведь это не мешает нам поговорить. Он видит людей, идущих по широкому шляху нам навстречу, и замечает:
— Немало евреев идет к Бабьему Яру.
— И евреи, — отвечаю я ему, — идут из Бабьего Яра, не сглазить бы, живые и невредимые.
Он понял мой намек. Все три года Бабий Яр был отторгнут от живых, был некоей бездной, откуда нет возврата. Как гласит библейское изречение: «Кол баэйя, ло ешувун» («Кто туда ушел, назад не вернулся»).
Враги радовались: Бабий Яр — последнее прибежище еврейского народа, последняя точка еврейского существования. Бабий Яр — это слово, означающее конец истории народа, так решил для себя нацизм три года назад...
Я прощаюсь с моим молодым другом и иду дальше.
Я порядочно устал и ослабел. Но силы прибывают. Мой шаг размерен, я ступаю медленно, но чувствую, как заново учусь ходить по земле[511].
Вот она — сверхзадача йорцайта! Перерождение коллективной энергии неисправимой беды в vita nuova, какою бы она ни была, переплавка трагического прошлого в будничное настоящее, где столько еще всего надо сделать! А если повезет, то и в будущий музей, контуры которого смутны, но все же просматриваются.
В Бабьем Яру Катастрофа приобрела поистине библейский, ветхозаветный масштаб. И как знать, в самой этой дате — 29 сентября — и в этом спонтанном киевском йорцайте не вызревал ли прообраз какой-то важной для всего еврейства, но так и не проклюнувшейся даты памятования?
Пафос этот можно понимать и как смену императивов: вместо подвига выживания — будни быта и бытия, радости веры, дружбы и любви, сладость зачатия и тяготы родов — вот она, главная месть Гитлеру: еврейские дети, еврейские внуки!
Но можно понять и иначе, не уже, но иначе: еврей, идущий из Бабьего Яра, — это не просто уцелевший, выживший еврей, но еврей, отрясающий кровавую пыль с обуви и собирающийся в Израиль.
Большинство тех, кто приходил к Бабьему Яру, по дороге заглядывал на Еврейское Лукьяновское кладбище и видел, как пострадало оно само — наполовину разрушено, наполовину превращено в совершенный хаос.
Вот как запечатлел это Анатолий Кузнецов:
Не осталось буквально ни одного не разрушенного памятника, склепа или плиты.
Казалось, что на кладбище ходили целыми ротами упражняться в стрельбе и ворочать тяжести. Лишь какое-нибудь сильнейшее, небывалое землетрясение могло бы причинить такие разрушения.
Кладбище было огромное, отличалось чрезвычайным разнообразием памятников и живописных уголков...
Последние даты захоронений обрывались 1941 годом[512], но на некоторых, очень редких, могилах были заметны уже попытки восстановления: соскребен засохший кал, неумело склеена цементом расколотая плита, лежат увядшие цветы[513].
Киевлянин Шимон Червинский оказался в родном городе буквально в день его освобождения — точь-в-точь 6 ноября 1943 года:
День был пасмурный, моросил мелкий дождь. Было мало людей. Только редкие военные бродили по пепелищу. И была страшная тишина. Это было настоящее пепелище. В пепле валялись разбитые решетки от могильных оград, кости взрослых и детей, черепа, полусгнившие детские туфельки. Я бродил среди разбитых памятников кладбища, заросшего диким кустарником, заваленного опавшими листьями. Когда стало темнеть, я ушел оттуда. Я не писатель. Передать словами обстановку и свои ощущения я не могу, да и не берусь, но картина того дня навсегда осталась у меня перед глазами...[514]
Писатель Александр Бураковский в статье «Память нужна не мертвым...» так описал свои детские впечатления от посещения Бабьего Яра с отцом весной 1944 года:
Страх от первого посещения Бабьего Яра весной 1944 остался в моей детской памяти... В тот день отец взял меня с собой... Крутые овраги поросли колючим кустарником. Я сбегал по извилистым тропинкам легко и быстро, цепляясь за кусты. Отец же шел медленно, его правая рука еще не двигалась. Он шел — и плакал... Больше никогда я не видел его плачущим. В этих ярах покоились его старший брат с женой и пятью дочерьми, его старшая сестра с семьей, другие родственники. На дне изрытого и размытого дождями оврага было очень холодно. И страшно, будто в сыром подземелье... Позднее, когда я уже знал, что такое Бабий Яр и изредка приходил сюда один, почти всегда находил в разных концах оврагов высохшие, а иногда — свежие, будто случайно и незаметно уроненные, маленькие букетики полевых цветов, отдельных хризантем, иногда — красных роз[515].
Лев Адольфович Озеров посетил Бабий Яр 25 сентября 1944 года — спустя неполный год после освобождения Киева. Вот цитата из его дневника:
25.IX. Едем днем в Бабий Яр. Место, где немцы расстреляли свыше 100.000 евреев. Зигзагообразный ров. С одной стороны его растет бурьян, за которым — свалка, с другой стороны — насыпь, песок, на ней ничего не растет. Говорят, что под этой насыпью трупы.
Пошли в ров. Я, Каган[516] с женой и знакомым и художник Шовкуненко[517] с женой. Страшно было ходить по трупам. Валяются угли, осколки костей, галоши, туфли, тряпки. Дамский платок. Ночной горшочек ребенка.
Обожженная рука с куском плеча и лопатки. Везде, словно спинки кроватей, валяются могильные решетки. Немцы клали на них трупы, а под ними разжигали костры. Но мир природы молчит обо всем этом. Страшно. Но ведь я все это уже прочувствовал там далеко — на Кавказе и в Москве. Осталось только посмотреть. Вот и посмотрел.
Так здесь запущено! Никто не охраняет это место, оно не огорожено. Вблизи — свалка, чуть подальше красноармейцы обучаются. Вдали дома наподобие складов или сараев[518], в которые мученики складывали свои вещи — отдельно мужские, отдельно дамские.
Тишина. Мимо идут босые бабы с огородов. Солнечный день. Спутники мои говорят, что ветерок доносит запах мертвечины. У меня плохое обоняние.
Поехали на еврейское кладбище, которое находится вблизи от Бабьего Яра. Плиты валяются в беспорядке. Ограды разбросаны. Над могилами цадиков[519] надругались. Разрытая могила. Цинковый гроб, в котором останки — кажется, сожженные. Плиты, поклеванные пулями. На одной из них надпись: «Дорогая мама, на твоей могиле был сын лейтенант К.А., честно защищающий свою родину. Клянусь мстить врагу до конца. Всегда помнящий о тебе твой сын Саша».
С другой стороны на этой же плите надпись: «День и ночь слежу за тобой, сукин ты сын, подстерегаю твою паршивую голову». Какая сволочь! Какая мразь!
Евреи плачут на могилах своих близких. Рыдают. Воют. Подошел к нам какой-то шамес[520]: «Махн а муле?»[521] А мне бы очень хотелось разыскать могилу бабушек, деда и хорошенько помолиться, поплакать, чтобы стало легче.
Уехали молча, было тяжело на душе[522].
Светлана Петровская, вдова Мирона Петровского, так вспоминала 1946 год:
Впервые мама взяла меня в Бабий Яр в 1946 году. Там был пустырь, поросший сорняками, еврейское кладбище, вернее, его остатки, сохранилось, но и это уже разрушали. Я потом бродила по краю кладбища, видела разбитые памятники с надписями на непонятном мне языке, какие-то тягачи для расчистки территории. На пустыре стояли кучки людей в разных местах, разговаривали между собой, некоторые обнимались и плакали. Почему я пришла сюда, я знала, но разговоров не запомнила.
Зато запомнились разговоры о врачах-вредителях в университете:
— В Сибирь! — Расстрелять! — Выселить как кулаков! — Эти евреи все враги, вредители, их никто не любит!..[523]
В 1960-е годы Сарра Колчинская вспоминала о конце 1940-х гг.:
...29 сентября 1948 года умер мой отец, он завещал похоронить его на старом Лукьяновском кладбище. Каждый год в этот день мы ходили в Бабий Яр. В то время это был еще огромный страшный яр, мы спускались вниз, рылись в земле, находили кости. С каждым годом все меньше и меньше приходило к яру. Однажды мы пришли с братом, майором, он был в гражданской одежде. Тут откуда-то явилась толпа хулиганов, они кричали: «Жиды пришли». Стало небезопасно приходить на кладбище и в Яр, были ограбления. Старое кладбище варварски уничтожили, дорогие памятники были разбиты[524].
В 1949 году в Киеве, у Бабьего Яра оказался и 20-летний Роман Левин — единственный еврей, уцелевший в Брестском гетто. Увиденное поразило его:
То, что на этом месте никакого надгробного знака, это куда ни шло. Не успели поставить или еще что. Но то, что предстало перед глазами, привело в ужас, ошеломило. От кромки оврага и далее вглубь на месте расстрельного захоронения — мусорная свалка, гора отбросов: гнилое тряпье, банки, бутылки.
Мы с дядей замерли в отчаянье, сломленно опустив головы, словно на наших глазах, вслед за людьми, убитыми фашистами, расстреливали человеческую память, сострадание, разум и совесть живых[525].
Похоже, что Левин с дядей и не подозревали о близрасположенном Лукьяновском еврейском кладбище: окажись они там, эмоций бы у них поприбавилось.
Все этажи послевоенной партийной и советской власти в Киеве были пропитаны испарениями нарастающего государственного антисемитизма, с легкостью подхватываемого даже детьми.
Если у взрослых на устах и на кулаках — «Бей жидов, спасай Россию», то антисемиты-мальчишки, по свидетельству Леонида Комиссаренко, жившего тогда в Киеве, завидев на улице любого еврея, кривлялись и куражились так — издевательским парафразом русского перевода популярной еврейской песенки «Бай мир бист ду шейн» из репертуара сестер Берри:
Стярющка не спеща
дорёщку перещля...
О больно ранящем детском антисемитизме писала Эренбургу и Куперман[526]. Откликаясь на его выступление на митинге представителей еврейского народа в Колонном зале Дома Союзов 2 апреля 1944 года, на рассказанный им, в частности, эпизод о спасении в селе Благодатном Днепропетровской области бухгалтером Зинченко 30 евреев, названный писателем проявлением дружбы между народами[527], она возразила Эренбургу:
P.S. А насчет «дружбы» я с Вами не согласна. Тов. Зинченко — исключение. Эту «дружбу» я, мой сынишка и тысячи других детей-школьников чувствуют ежечасно. Я уже привыкла, а сынок обижен до слез. В Киеве [т.е. до войны. — П.П.] он этого не чувствовал и никогда не плакал из-за своего имени[528].
Агрессивная вседозволенность по отношению к евреям и коммунистам, предназначение и место которых — или в гестапо, или в Бабьем Яру, за годы оккупации вошла в привычку: ведь за их убийство или выдачу можно было ждать только поощрения.
Коммунисты же, вернувшись к власти, принялись за квадратуру круга — за отковыривание себя от евреев в нацистской формуле «жидобольшевики». Получалось это только в том случае, если второй элемент формулы — «жидов» — или сгнобить, или получше спрятать. И новые антисемиты радостно откликнулись на запрос старых: мол, с половиной евреев расправились немцы, спасибо, а вот за другую половину пусть отвечают коммунисты, вот только — о, высокий, о, диалектический гуманизм! — убивать не обязательно.
Тем самым возникала и возникла новая вседозволенность. Конструкция ее была примерно такой: «Жиды, заткнитесь, оставайтесь там, где вы есть, к нам не едьте назад и не лезьте со своими требованиями! Скажите спасибо, что живы остались; это, блядь, мы вас спасли на хуй, так что теперь, жиды, — всё, ша: не рыпаться и молчать в тряпочку!»
И хотя в 1943-1944 годах далеко еще было до истерик с «безродными космополитами» и «убийцами в белых халатах», по стране вовсю уже гуляли ярлыки «Ташкентцы», «Ташкентский фронт» и байки типа «Пятый Украинский фронт взял Ташкент» или «Иван в окопе, Абрам в коопе[529]». Мол, жиды в Отечественную не воевали, отсиживались суки, блядь, в тылу, в эвакуации, когда русские, блядь, за них кровь, блядь, проливали!
В этом контексте и сами слова «эвакуация» и «эвакуированные» (или, в антисемитской транскрипции, «выковыриванные») приобретали привкус презренной трусости и чуть ли не предательства: «Ишь, гады, сволочи выковыриванные, — понаехали из своих ташкентов!»
Борис Абрамович Слуцкий (1919-1986) — 40-летний гвардии майор, тяжело контуженный на войне, — так отозвался на этот новый, с иголочки, антисемитизм:
Евреи хлеба не сеют,
Евреи в лавках торгуют,
Евреи раньше лысеют,
Евреи больше воруют.
Евреи — люди лихие,
Они солдаты плохие:
Иван воюет в окопе,
Абрам торгует в рабкопе.
Я все это слышал с детства,
Скоро совсем постарею,
Но все никуда не деться
От крика: «Евреи, евреи!»
Не торговавши ни разу,
Не воровавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Проклятую эту расу.
Пуля меня миновала,
Чтоб говорили нелживо:
«Евреев не убивало!
Все воротились живы!»
Антисемитизм этот — антисемитизм под коммунистами — был нагл, подл, самоуверен и, как оказалось, бесу погрома ничуть не чужд. Вот Гитлер порадовался бы, услышь он о такой «антиеврейской революции» в СССР после войны[530].
Слухи об этом новом антисемитизме проникали даже в архипелаг ГУЛАГ:
...Все это происходило не только в Москве, а еще в более сильной форме и на Украине, где такие веяния многим оказывались весьма по душе, уж больно много там оставалось бывших фашистских полицаев и прочей сволочи, сумевшей как-то укрыться от правосудия. Мы в лагере этого не ощущали, но Дикштейн как-то получил письмо от жены из Одессы: понимая, что прямо писать о таком неофициальном веянии нельзя, она написала иносказательно. После обычных фраз о родных и знакомых она сообщала: «А теперь тебя, Ефим, наверно, интересует музыкальная жизнь Одессы: так вот, в репертуаре нашего оперного театра произошли изменения: опера "Аида" больше не ставится, ее полностью заменили на "Иван Сусанин" и "Наталка-Полтавка"»[531].
То же, что в Киеве, согласно информации ЕАК, происходило и по всей Украине. Хуже того: явно не рады были местные жители даже тем евреям, кого под боком у немцев героически, но некстати и зря спасали их соседи, тем, кто как-то переждал беду и уклонился от участи, на которую их, вжик-вжик, обрекали и немцы, и другие соседи — те самые гроссмановы «новые люди», так и рыскавшие глазами и носами в поисках катакомбных жидов.
18 мая 1944 года председатель ЕАК СССР Соломон Михоэлс и ответственный секретарь Шахно Эпштейн обратились к Вячеславу Молотову как к заместителю председателя СНК СССР:
Изо для в день мы получаем из освобожденных районов тревожные сведения о чрезвычайно тяжелом моральном и материальном положении оставшихся там в живых евреев, уцелевших от фашистского истребления.
В ряде местностей (Бердичев, Могилев-Подольский, Балта, Жмеринка, Винница, Хмельник, станция Рафаловка Ровенской области и других) многие из спасшихся продолжают оставаться на территории бывшего гетто. Жилища им не возвращаются. Не возвращается им также опознанное разграбленное имущество. После пережитой уцелевшими евреями катастрофы местные власти не только не уделяют им должного внимания, но подчас грубо нарушают Советскую законность, ничего не делая, чтобы создать для них советские условия жизни.
Оставшиеся на местах пособники Гитлера, принимавшие участие в убийствах и грабежах советских людей, боясь живых свидетелей совершенных ими злодеяний, всячески способствуют упрочению создавшегося положения[532].
В том же письме Михоэлс и Эпштейн пишут о схожем «гостеприимстве» и к остальным евреям, — будь то эвакуированные или демобилизующиеся:
В распоряжении Комитета также имеются сведения о том, что трудящиеся евреи, временно эвакуированные Советской властью в глубокий тыл, встречают препятствия в реэвакуации на родные места. Несмотря на то что среди эвакуированных имеются квалифицированные кадры, которые могли бы оказаться весьма полезными в восстановлении разрушенных городов и сел, им не дают возможности вернуться.
Если некоторым и удается разными путями добраться в свои родные места, где жили их деды и прадеды, они находят свои дома заселенными при немецкой оккупации. Возвращающиеся, таким образом, остаются без крова. Не лучше дело обстоит и с предоставлением им работы и оказанием материальной помощи.
Обращает на себя внимание и тот факт, что получаемая Красным Крестом из различных стран помощь вещами и продуктами для эвакуированных и реэвакуированных, к нуждающимся евреям редко доходит. Следует указать на то, что зарубежные еврейские организации оказывают помощь пострадавшему от войны советскому населению без различия национальностей, но все же уделяют внимание районам с значительным количеством евреев. Удовлетворение пожеланий зарубежных еврейских организаций в отношении обеспечения помощью также этих районов послужит стимулом к еще большему развертыванию кампании помощи Советскому Союзу.
Исходя из этого вышеизложенного, мы считали бы целесообразным:
— Принять срочные меры к устранению всех ненормальных явлений в отношении уцелевших евреев в освобожденных районах, в урегулировании их правового положения, возвращении жилищ и имущества, предоставлении работы и оказании неотложной материальной помощи.
— Предоставить возможность эвакуированным трудящимся евреям вернуться на родные места, устранив всяческие препятствия, создаваемые некоторыми органами местной власти.
— Дать Красному Кресту специальную директиву об оказании систематической помощи и еврейскому населению, находящемуся в эвакуации, равно и населению в освобожденных районах.
— Ввиду особо тяжелого положения еврейского населения в освобожденных районах эвакуации было бы желательно создать при Еврейском Антифашистском Комитете или при другом советском учреждении специальную комиссию по оказанию помощи евреям, пострадавшим от войны[533].
Резолюция Молотова на этом письме: «Тов. Хрущеву. Прошу обратить внимание и принять меры. Тов. Берия, которому я послал это письмо, сделал предложения относительно Украины, которые я посылаю Вам (См. приложение). В Молотов. 4.VI.[1944 г.]»[534].
А вот что было в записке Берии:
1. Дать указания ЦК и СНК Украины — тов. Хрущеву принять необходимые меры по трудовому и бытовому устройству в освобожденных районах евреев, подвергшихся особым репрессиям со стороны немецких оккупантов (концлагеря, гетто и др.), в частности, в первую очередь определить в детские дома детей-сирот и детей остро нуждающихся родителей.
2. Командировать в Черновцы и Могилев-Подольский уполномоченного ЦК и СНК УССР, поручив ему проверить причины скопления большой группы еврейского населения и организовать помощь им в направлении к местам жительства. При этом определить места расселения для той части евреев, которые являются жителями еще не освобожденной территории, и направить их для расселения, оказать им помощь[535].
Характерно, что борьба с антисемитизмом препоручается... самим антисемитам! Никита Сергеевич Хрущев (1894-1971) сосредоточил тогда в своих руках всю полноту власти в Украине. С февраля 1944 года он не только секретарь КПУ, но и председатель СНК УССР, замкнув тем самым на себя обе важнейшие украинские иерархии — партийную и правительственную[536].
Его кадровая политика была откровенно антисемитской. Вот что в ноябре 1944 года на собрании Польского бюро печати в Москве рассказывала Мария Хельминская, польская еврейка и коммунистка, пережившая в Киеве оккупацию по поддельным «арийским» документам и прожившая там еще около года после освобождения.
Во время оккупации Киева она была связана с подпольем, а после освобождения города была принята на работу в секретариат Хрущева — с условием, что ее анкетные данные будут уточнены позже. Но после реального заполнения анкеты она была уволена, поскольку, согласно негласному указанию Хрущева, евреев на Украине в номенклатуру не брали. Тогда она пошла к нему на прием: разговор был напряженный, Хельминская разрыдалась, на что Хрущев — видимо, желая ее успокоить — разоткровенничился.
Я понимаю, что вы, как еврейка, рассматриваете этот вопрос с субъективной точки зрения. Но мы объективны: евреи в прошлом совершили немало грехов против украинского народа. Народ ненавидит их за это. На нашей Украине нам не нужны евреи. И, я думаю, для украинских евреев, которые пережили попытки Гитлера истребить их, было бы лучше не возвращаться сюда... Лучше бы они поехали в Биробиджан...
Ведь мы здесь на Украине. Понимаете ли вы? Здесь Украина. И мы не заинтересованы в том, чтобы украинский народ толковал возвращение советской власти как возвращение евреев. Все, что я могу для вас сделать, это вернуть вам анкету. Напишите другую без упоминания о вашем еврейском происхождении. Воспользуйтесь вашими фальшивыми документами, по которым вы чистокровная украинка[537].
Сосредоточив в своих руках всю власть в Киеве, Хрущев мог позволить себе и узурпацию всей исторической объективности. Все эти пещерные тезисы («немало грехов...», «народ ненавидит за это...», «мы не заинтересованы...»!) толпились в его собственной голове, полной, как оказалось, не классовых, а именно националистических «тараканов»!
Об этом же — и Анатолий Кузнецов:
...Украинский ЦК партии, который тогда возглавлял Н. Хрущев, считал, что люди, расстрелянные в Бабьем Яру, памятника не заслуживают.
Я не раз слышал такие разговоры киевских коммунистов:
— Это в каком Бабьем Яру? Где жидов постреляли? А с чего это мы должны каким-то пархатым памятники ставить?[538]
Спустя полтора десятка лет, 17 декабря 1962 года, отчитывая Евтушенко, Хрущев распинался о своей давней любви к евреям. Но как!
...Я воспитывался в Донбассе, я в детстве своем видел погром еврейский в Юзовке, и я только одно скажу, что шахтеры в своем абсолютном большинстве, даже шахтеры, были против этого погрома. И когда после погрома прокатилась волна забастовок, кто был в большинстве ораторов среди этих забастовщиков? Евреи. Они были любимы. Они были уважаемы.
То, как при Никите Сергеевиче любимы и уважаемы были в Киеве евреи, мы уже знаем, но здесь, в этом процитированном початке сознания, антисемита с головой выдает его коллективное бессознательное — «даже шахтеры»! Поясню: шахтеры, по Хрущеву, — это честные работники физического труда, у которых общем-то нет особых причин переживать за евреев, этих жуликоватых торгашей, но тогда, когда и если евреев громят, то работяги-шахтеры — даже они и даже тогда! — все равно против погромов! Такие красавцы!..
Спустимся теперь на пару ступенек, но не в шахту, а по партийной иерархии.
Аркадий Ваксберг пересказал примечательную историю Софьи Куперман, семья которой, по-видимому, вся легла в Бабьем Яру. Вернувшись после войны в Киев, она узнала, что ее квартира занята другими людьми. Обойдя безрезультатно все инстанции, она пробилась на прием к секретарю одного из киевских райкомов партии. Не дослушав ее до конца, но поняв, в чем дело, секретарь внезапно вспыхнул, отбросил ее заявление в сторону и выпалил:
Кто вас снабжает вражеской дезинформацией про мнимые мучения евреев? Поищите лучше ваших замученных родственников где-нибудь в Ташкенте! Сменили фамилии и живут припеваючи. Вы сами-то где прятались? Наверно, не в партизанских землянках. Отъелись в тылу, а теперь еще квартиру требуете. Я передам ваше заявление в Госбезопасность, там разберутся[539].
Тут озвучены — враз и компактно — все основные положения нового советско-партийного антисемитизма. Первое: преследование евреев фашистами было лишь частью, да еще незначительной, преследований всех советских людей, отчего выпячивание «мнимого мученичества» евреев — это антисоветская националистическая пропаганда. Второе: большинство евреев во время войны отсиживалось в Ташкенте и других безопасных местах, тогда как русские, украинцы и другие народы проливали за них свою кровь на войне. И третье: и как это евреи, отсидевшись в тылу, еще имеют наглость, ссылаясь на свое «псевдомученичество», что-то там себе требовать, а?![540]
Чего тогда, в начале 1945 года, еще не было, так это негласного заступничества за местных жителей-националистов, что аккомпанировали гитлеровцам в Холокосте. Но и оно уже пустило ростки, причем на еврейской улице. Именно тогда Семен Лозовский и товарищи из ЕАК торпедировали «Черную книгу» в том виде, в каком ее себе представлял Эренбург. Вместо этого они предложили выпустить сразу две «Черные книги» — одну документальную и одну писательскую. Понимая, что прячется за этими разговорами — трусливое желание смикшировать правду об участии в Холокосте украинских, литовских и всех прочих предателей и коллаборантов, — Эренбург и вовсе отказался от участия в порожденном им же самим проекте, передав руль Гроссману.
Что же касается Хрущева и якобы случайности и несистемности воцарившегося в Киеве и на Украине антисемитизма, то ограничимся цитатой из мемуаров генерал-лейтенанта НКВД Павла Судоплатова. Он находился в кабинете секретаря компартии Узбекистана Усмана Юсупова в тот момент, когда тому позвонил Хрущев:
Хрущев... жаловался ему, что эвакуированные во время войны в Ташкент и Самарканд евреи «слетаются на Украину, как вороны». В этом разговоре, состоявшемся в 1947 году, он заявил, что у него просто нет места, чтобы принять всех, так как город разрушен, и необходимо остановить этот поток, иначе в Киеве начнутся погромы[541].
И точно — начались: в сентябре 1945 года, хотя могли бы и раньше, в 1944-м!..
Как бы то ни было, но евреи все равно стали массово возвращаться в родной город. Рано или поздно каждый обнаруживал, что находится в отравленной антисемитизмом среде. И тогда они начинали бить тревогу и писать наверх, как, например, этот анонимный член партии, 25 сентября 1944 года обратившийся в ЦК КП(б)У:
Антисемитизм в Киеве принял большие размеры. Оставленная фашистская агентура немало работает над тем, чтобы разжигать ненависть к евреям. Всякое малейшее отрицательное явление раздувается и приписывается евреям. Больше того, замечается, что в учреждениях и предприятиях избегают приема на руководящие должности евреев, даже старых членов партии.
Очевидно, многие руководящие работники забывают, что: 1) наша великая коммунистическая партия воспитывает своих членов в интернациональном духе, 2) основоположник марксизма Карл Маркс — выходец из евреев. Это учение проводил в жизнь т. Ленин, а также проводит в жизнь наш вождь т. Сталин.
Я ничуть не сомневаюсь, что партия ведет борьбу с антисемитизмом как большим злом. Жертвой фашизма в первую очередь становятся евреи. Не успевшая эвакуироваться из Киева еврейская беднота и рабочие семьи в количестве нескольких десятков тысяч были вырезаны до одного и брошены в Бабий Яр.
Я считаю, что борьбой с антисемитизмом как большим злом должен заниматься каждый член партии. Поэтому я вношу предложение провести в Киеве закрытые партсобрания с повесткой дня о борьбе с антисемитизмом, так как он на убыль не идет, а увеличивается[542].
Толку от подобных обращений было немного: референты докладывали их начальству, те расписывали их другим подчиненным, а уже те аккуратно складывали все под сукно. И ни на гран — реального сдерживания или хотя бы противодействия антисемитским настроениям.
Тем не менее такие обращения — сигналы о непомерно усиливавшемся антисемитизме — все продолжали и продолжали поступать. Вот еще один из них:
Уважаемый товарищ Никита Сергеевич!
Не могу понять, что случилось? На Украине развивается недопустимый антисемитизм, что очень сильно проявляется в аппарате ЦК КП(б)У и СНК Украины, как видно здесь имеет место, прососались украинские националисты на руководящую работу в аппарат ЦК КП(б)У, это скандал будет перед общественностью всего мира, а если это нормальное явление, добейте остатки евреев, или выпустите их в другую страну, нет более бесправной нации, надо об этом сказать так, как оно есть! Виноваты ЦК и НКГБ.
Герасун
14.7.1944. №02656/8[543].
Мы не знаем, кто такой Герасун и отдавал ли он себе отчет в том, что, собственно, к главному антисемиту и обращается.
Лишь 29 августа — спустя 1,5 месяца после получения этого сигнала — Хрущев переслал его через заведующего Особым сектором ЦК ВКП(б)У Горохова в НКГБ и НКВД — наркомам Савченко и Рясному.
И похоже, что сигнал был взят в разработку и что ответом именно на него стало специальное сообщение НКГБ УССР «Об антисемитских проявлениях на Украине», датированное 13 сентября 1944 года и направленное в ЦК КП(б)У:
По мере освобождения территории Украины органами НКГБ УССР почти повсеместно в городах стали фиксироваться случаи резких антисемитских проявлений со стороны местного населения.
В последнее время в ряде пунктов УССР нашими органами отмечается нарастание антисемитских проявлений, в отдельных случаях имеющих тенденции к открытым выступлениям погромного характера. Анализируя причины, порождающие антисемитизм и его широкое распространение, следует сказать, что в основе этого в первую очередь лежат следы немецкой фашистской пропаганды и пропаганды украинских националистов, которую они вели в отношении евреев во время оккупации.
Эта пропаганда в известной мере наложила свой отпечаток на население, оставшееся на территории УССР в период немецкой оккупации.
В настоящее время, в связи с возвращением граждан, ранее проживавших в Киеве и других городах на Украине, в том числе и части еврейского населения, по отношению к ним зафиксированы антисемитские проявления, в основном исходящие от лиц, проживавших на оккупированной немцами территории.
Установлено, что руководители отдельных учреждений и предприятий, не понимая и искажая существо вопроса о подборе и воспитании национальных украинских кадров и комплектовании ими государственного аппарата УССР, иногда скатываются на антисемитские позиции.
Зачастую некоторые руководители учреждений и предприятий совершенно беспричинно отказывают в приеме на рядовую работу лицам еврейской национальности.
Незаметный в количественном отношении процент еврейского населения в рядах Красной армии, по сравнению с количеством лиц других национальностей, используется антисоветскими элементами для различных суждений, в конечном счете сводящихся к антисемитским проявлениям.
Наряду с этим следует указать, что в последнее время все чаще отмечаются факты провокационного характера, распространяемые отдельными элементами из числа лиц еврейской национальности, порождающие антисемитские проявления.
Эти факты провокации выражаются в распространении слухов о том, что якобы руководящие посты в государственном аппарате УССР должны в ближайшее время занять евреи, а украинцы будут изгнаны и наказаны за якобы проявляемый антисемитизм.
Больше того, со стороны отдельных лиц из числа еврейского населения начали распространяться различные провокационные версии о, якобы, антисемитской политике правительства УССР и лично товарища Хрущева, поэтому якобы в ближайшее время предстоят изменения в составе правительства УССР и т.д.
Такие рассуждения, попадая в среду неорганизованного населения, приводят к усилению и подогреванию антисемитских проявлений и к открытым враждебным высказываниям по отношению к евреям.
Кроме того, в г. Черновцы и других городах спекулятивно-торгашеские элементы из числа еврейского населения, уклоняясь различными путями от мобилизации в Красную армию и от поездки в Донбасс на работы, вызывают своим поведением возмущение со стороны граждан нееврейской национальности, которое зачастую облекается в форму антисемитских проявлений.
Некоторые авторитеты из числа еврейской интеллигенции встают на защиту евреев, уклоняющихся от призыва в Красную армию и на трудовые работы, выступая с явно противосоветскими заявлениями...[544]
Далее шли многочисленные случаи антисемитских проявлений, объединяемых тем, что всякий раз толпа очень быстро собиралась и смыкалась на защиту именно антисемитов.
Однако честность и прямота чекистского отчета, составленного заместителем начальника 2-го Управления НКГБ УССР Герсонским, пришлась партийцам не по душе, и ЦК КПУ решил окоротить чекистов. Уже 28 сентября зам. зав. оргинструкторским отделом ЦК КП(б)У Алидин, зам. зав. отделом кадров ЦК Жуковский и зам. зав. отделом пропаганды и агитации ЦК Золотоверхий представили специальное сообщение «О якобы нарастании антисемитских проявлений на Украине и националистических проявлениях со стороны отдельных представителей еврейского населения» с грифом «Совершенно секретно», адресовав его прямому заказчику — секретарю ЦК Д. С. Коротченко.
Читаем:
Проверкой по существу установлено:
...наличие ряда фактов антисемитских проявлений, имевших место на протяжении последних 5-6 месяцев.
Эти факты носят случайный характер и возникали, как правило, на почве хулиганства или квартирных и других бытовых вопросов.
Следует отметить, что в основе этих антисемитских проявлений в первую очередь лежат следы немецко-фашистской пропаганды (или провокационной работы немецкой агентуры) и пропаганды украинских националистов, которую они вели в отношении евреев во время оккупации.
Вместе с этим примеры, приведенные в сообщении, не отражают подлинных политико-моральных настроений населения и не могут служить материалом для обобщений о проявлениях и тем более о нарастании проявлений антисемитизма со стороны местного населения на Украине[545].
Так что назвать еврея жидовской мордой или набить ему эту самую морду — не антисемитизм, а меленькое хулиганство и пониженный культурный уровень говорящего или бьющего. Ведь не погром же!
А вот и обобщающие выводы:
1. Присланное в ЦК КП(б)У специальное сообщение НКГБ по вопросу «об антисемитских проявлениях на Украине» построено на собранных случайных фактах, является в своей основе неправильным и искажающим действительные настроения населения на Украине.
2. Материалы НКГБ, без оснований утверждающие наличие антисемитских проявлений на Украине и даже их нарастание, по сути отражают настроения сионистских элементов, которые распространяют провокационные слухи о наличии на Украине антисемитизма как политического течения и даже о якобы антисемитской политике правительства УССР.
3. НКГБ не ведет надлежащей работы по вскрытию немецкой агентуры и организаций украинских националистов, пытающихся сеять национальную рознь, а также ведет явно слабую работу по разоблачению сионистских элементов, которые за последнее время активизировали свою деятельность и даже пытаются вести организационную работу.
В связи со слабостью работы в этом направлении НКГБ оказался неизвестным такой факт, как попытка сионистских элементов организовать в гор. Киеве массовую демонстрацию еврейского населения в годовщину расстрела немцами в Бабьем Яру.
4. Все эти серьезные недостатки в работе НКГБ являются результатом того, что возглавляющий работу по оперативному обслуживанию интеллигенции — зам. нач. 2[-го] Управления НКГБ УССР Герсонский (он является автором указанного специального сообщения) недостаточно понимает политическое значение порученной ему работы и, впадая в крайности, допускает политические ошибки в работе.
5. Народный комиссар Государственной Безопасности тов. Савченко в силу отсутствия надлежащего контроля за работой 2[-го] Управления НКГБ вовремя не устранил эти недочеты, а передоверил Герсонскому и направил в ЦК КП(б)У не отражающую действительности информацию.
6. Установленные в процессе проверки отдельные факты антисемитских проявлений, как и отдельные факты националистической деятельности представителей еврейского населения, являются случаями и не характеризуют наличие массовых явлений в этом направлении на Украине.
В целях решительного пресечения этих случаев НКГБ следовало бы не накапливать материал по этим вопросам, а реагировать по мере их возникновения и своевременно о них информировать ЦК КП(б)У[546].
Что же касается Герсонского, то его, как «допустившего крупные недочеты в работе», по результатам проверки сняли и перевели в харьковское управление.
Надежда на то, что после Бабьего Яра Киев — полуразрушенный, но освобожденный Киев — примет своих уцелевших евреев с сочувствием и теплотой, не оправдалась. Встретил недобро, даже враждебно: уж слишком многие во время оккупации заселились по немецкой милости в чужие еврейские квартиры. И что же теперь? — освобождать их? возвращать им ихнее добро, этим пархатым ташкентцам?..
Ну уж нет! Давайте-ка, жиды, перевернем страницу и сохраним теперешний статус-кво! Валите обратно в Ташкент! Да это и в ваших, жиды, интересах: мы вас за это будем поменьше ненавидеть и пореже бить.
Кто понаглей — просто не пускали хозяев, ругали и пугали их, били им морды, подкупали дворников (тех же самых, помните?), подкупали судей, судились. И делали это тем уверенней, что чувствовали за спиной поддержку антисемитов-чиновников — борцов с охотниками приезжать «на все готовое».
Столкнулась с этим и семья Котляров: Исаак, Леонид и Роман — отец и два сына[547]. Все трое уцелели — неслыханное везение!
И все трое — потянулись и вернулись — в свой родной Киев.
Но какая же это была эпопея!..
Отец — Исаак М. Котляр — сам был призван в армию уже в начале июля 1941 года, но на фронт не попал по состоянию здоровья. Но и демобилизовывать его не стали: присвоили звание старшего лейтенанта и держали в РККА. Лишь в 1943 году, после победы под Сталинградом, прикрепили его к одному из военкоматов в Узбекистане, на станции Денау в Сурхан-Дарьинской области, где в эвакуации жили две его сестры с детьми и его вторая жена, мачеха Леонида. Ввосьмером — четверо взрослых и четверо детей — они жили в недостроенном колхозном домишке: стены под крышей, два окна без рам и дверной проем без двери. Всей мешпохой работали в колхозе, откуда Котляра изредка отзывал военкомат для разных армейских забот, ловли дезертиров в горах, например.
В январе 1945 года Исаак, наконец, демобилизовался и вернулся в Киев.
Сразу же выяснилось, что в их комнату во время оккупации немцы поселили другого. Выезжать добровольно жилец ни за что не хотел, так что пришлось с ним отчаянно судиться.
Так законные хозяева превращались в просителей или истцов, отнимающих у солидных людей жилплощадь по липовым, наверняка купленным документам и наградным листам (мол, а как же оно еще у жидов возможно? Умеют устраиваться!).
А порядок тогда был такой: квартиры и комнаты возвращались эвакуированным лишь в том случае, если они могли документально подтвердить, что хоть кто-нибудь из членов их семьи, прописанных до войны по этому адресу, был красноармейцем и участником войны. У Котляров в армии были все трое, но о старшем сыне, Леониде, сведения были лишь те, что в 1941 году он пропал без вести: при этом перед войной он был уволен в запас второй категории, так что, по идее, воевать и не должен был бы.
Но воевал, попал в плен, выжил, а после освобождения американцами при первой же возможности начал искать отца и стал писать ему на их старый адрес: бульвар Шевченко, 62/13. Письма эти прекрасно доходили, а сволочь-жилец все их аккуратно получал, читал и — сжигал. Так что дошло до отца лишь то письмо, которое Леонид отправил на адрес Любы, своей одноклассницы.
Что касается службы младшего брата, Романа, то и тут у отца было негусто — одно лишь письмо от командира его стрелкового полка, в котором сообщалось, что младший лейтенант Котляр Роман Исаакович, комсорг 1-го батальона[548], был тяжело ранен 26 января 1945 года и эвакуирован в госпиталь.
Но «жилец» и тут не растерялся: подкупил дворника и с помощью его лжесвидетельств оспаривал подлинность всех предъявленных отцом документов. И — находил понимание в разных инстанциях, где, издевательски грассируя звук «р», обычно задавали один и тот же вопрос: «Ну и где же этот ваш тяжело г’аненный и эвакуиг’ованный в госпиталь младший лейтенант Котляг’ Г’оман Исаакович?!» Документа о том, что он, комсорг, тяжело ранен в бою, суду было недостаточно — требовали предъявить его самого: может, он уже умер от ран в том же госпитале — какая такая комната тогда?
Убитый горем и потерявший, как он полагал, обоих сыновей на фронте, да еще оказавшийся без жилья, прописки и работы, Исаак Котляр с женой и дочкой ютился все это время у младшей сестры, в одной комнате с ее семьей[549]. Сестре квартиру вернули сразу, поскольку ее муж — лейтенант и участник войны — уже вернулся домой.
По ходу тяжбы Исаак Котляр дошел до генпрокурора Украины Романа
Андреевича Руденко (1907-1981). Но это ему ничуть не помогло, поскольку прокурорская установка была в точности той же, что и на других ветвях или этажах власти, — недоброжелательной и издевательской.
Дело решилось лишь после того, как в мае 1946 года явилась Люба с письмом от «воскресшего» старшего сына и получением от него в июне всех необходимых для суда и военкомата справок и выписок. Но даже после этого понадобились еще полгода и вмешательство Руденко, так что в свое довоенное жилище Исаак Котляр с семьей смог вселиться лишь 4 декабря 1946 года!
Что касается Леонида Котляра, то свой репатриантский путь из Штутгарта в Киев он начал еще 7 августа 1945 года. Но дорога растянулась на бесконечные 16 месяцев, так что домой он приехал только 5 декабря 1946 года -буквально на следующий день после того, как отец с семьей смог вернуться в их довоенное жилье!
В целом на эту борьбу у Котляров ушло почти два года!
Когда Хрущев объяснял необходимость заслона возращению киевских евреев угрозой еврейских погромов в Киев, он знал, что говорил.
Столь тонко подмеченная им «случайность» киевского антисемитизма достигла при нем такой системности, систематичности и размаха, что не приходится удивляться тому, что произошло в Киеве с 4 по 7 сентября 1945 года.
А случился ни много ни мало самый настоящий еврейский погром — кажется, предпоследний в Европе в XX столетии![550]
На самом деле характеристика «случайности» может быть отнесена разве что к поводу, т. е. к самому событию, приведшему к погрому. Причиной же был все тот же универсальный киевский конфликт на жилищной почве — такой же, в сущности, как и в случае Котляров. Фоном — антисемитизм, наэлектризованный этим конфликтом, но в особенности — намеренным его игнорированием властями.
Казалось бы: разве мыслимо такое в Киеве, городе Бабьего Яра, в послевоенную пору?
А оказалось: еще как мыслимо — да легко!
Более того: случайность — скорее в том, что погром не состоялся много раньше — в конце июня 1944 года, например, когда и война еще была в разгаре, и газовые камеры Аушвица-Биркенау не собирались остывать.
Согласно справке начальника управления милиции г. Киева Комарова «Об антисемитских контрреволюционных случаях» от 8 сентября 1944 года, в городе начиная с июня 1944 года был зафиксирован «ряд антисемитских контрреволюционных случаев, направленных на обострение украинцев против еврейской национальности и наоборот, еврейской национальности против украинцев».
Вот, сжато, дайджест одного из описанных в той же справке случаев.
В 10-х числах июня 1944 года из Куйбышева, где она была в эвакуации, в Киев прибыла Елизавета Исаковна Лившиц, 68 лет, по национальности еврейка, по профессии акушерка. В Киеве у нее был сын — Семен Расконович Лившиц, работавший на кабельном заводе и живший по улице Ворошилова, 13. До войны Лившиц проживала по ул. Хоревой, 23, кв. 8. При немцах в ее квартиру поселилась Вера Никитична Хоменко, 52 лет, русская, инвалид 2-й группы, муж и сын убиты на фронте. Возвратившись в Киев, Лившиц явилась в свою бывшую квартиру и попросила Хоменко разрешить ей переночевать. После чего старая владелица квартиры, фактически подселившись к новой, обратилась в прокуратуру Подольского района о возвращении себе прав на проживание в ней.
Осознав эту угрозу, Хоменко обратилась за помощью к управдому, Николаю Ивановичу Бурнаю, с просьбой выгнать Лившиц из квартиры. 28 июня, в 12:00 Бурнай пригласил обеих к себе и предложил Лившиц в течение двух часов освободить квартиру. На что Лившиц предъявила разрешение милиции и прокуратуры на свое право проживания в своей бывшей квартире и о необходимости именно Хоменко освободить ее.
После чего Лившиц пошла к районному прокурору, а Хоменко вернулась в квартиру, располагавшуюся на третьем этаже дома. В 14:00 Хоменко была буквально выброшена в окно и через 30 минут скончалась в районной больнице. В справке не названы имена преступников, но причастность Лившиц к этому убийству соседям казалась самоочевидной. Пока умирающая Хоменко лежала на тротуаре, вокруг нее быстро собралась толпа — до трехсот человек, выкрикивавших «Бей жидов!». Вычислив Лившиц, толпа — под те же выкрики — стала ее избивать, а заодно и всех прохожих евреев.
Прибывшая милиция и комендантский надзор Днепровской флотилии рассеяли толпу, а избитых доставили в отделение милиции. Назавтра, 29 июня, на некоторых ларьках Житного базара, что на Подоле, были расклеены листовки такого содержания: «Бей жидов, спасай Россию. Да здравствует Красная армия» и «Бей жидов, уничтожай их. Да здравствует свободная Советская Россия».
В тот же день, 29 июня, в квартире 11 дома 22 по Межигорской улице случился еще один антисемитский эксцесс — массовая драка. Противоборствующие стороны точно такие же — вернувшийся в город еврей (красноармеец Яков Шмулевич Бык, 1923 года рождения) явился в свою бывшую квартиру, где проживала Екатерина Сергеевна Кальпета, на 11 лет его старше, по национальности украинка, нигде не работавшая, — явился, как он заявил, для опознания своей мебели, находящейся в этой квартире.
Кальпета Быка в квартиру не пустила, а когда он вернулся вместе с сотрудником прокуратуры, то не пустила обоих, а собравшиеся у дверей соседи — в строгом соответствии с тем, что они выкрикивали, — набросились на визитеров, которых подоспевшие милиционеры едва-едва успели защитить[551].
Аналогичные ситуации возникали по всей Украине. Вот история Иосифа Марковича Петелевича, зубного врача из Днепропетровска. 25 августа 1944 года, с ордером на руках, он попытался вселиться в свою квартиру, в которой во время войны проживала Пелагея Орлова. Та отказалась выезжать, и на ее крики сбежалась толпа человек так в двести: они стали кричать — и классические «Бей жидов, спасай Россию!» и «Смерть жидам!», и лозунг местного изготовления: «37 тысяч жидов убрали, а мы уберем остальных» (37 тысяч — это число евреев, расстрелянных немцами в Днепропетровске)[552]. После чего бесчинствующая толпа стала кидать в Петелевича камнями, а когда он скрылся у соседа Улановского, тоже еврея, толпа ворвалась и к нему, вырубив топором дверь. Бесчинства продолжались до тех пор, пока не прибыла милиция[553].
...Настоящий же погром случился в Киеве четырнадцатью месяцами позже — 7 сентября 1945 года.
Мало того, летом 1945 года соткался — как же без него? — и свежайший кровавый навет! Чудом уцелевших хасидов попытались обвинить в столь типичном для евреев занятии, как ритуальное убийство! Правда, не в Киеве, а во Львове — столице присоединенной к СССР Галиции.
Выглядела эта карикатура на дело Бейлиса так. Львовская синагога, располагавшаяся в доме 3 по Угольной улице, стала естественным перевалочным пунктом для депортированных в свое время в СССР польских евреев, возвращающихся в Польшу (с надеждой не задержаться в ней, а проследовать далее, в Палестину). По городу якобы поползли слухи об убийстве детей в синагогальных застенках, а 12 июня кто-то даже заявил в милицию о заваленном трупами подвале.
И вот для проверки этих слухов 14 июня 1945 года, в шесть часов вечера, в здание синагоги по приказанию прокурора Львовской области тов. Корнеты заявляются старший следователь прокуратуры Львовской области юрист 1-го класса Лавренюк и начальник оперативной группы Управления милиции НКВД г. Львова старший лейтенант милиции Маляр.
Поставленная перед ними задача, как она описана в протоколе события — и далее цитата из него, — это:
...осмотр и установление наличия в здании и подвалах здания людских трупов и людской крови.
При осмотре присутствовали:
1. Священник (рабин) еврейской синагоги Тайхберг Берко Копылович, проживающий в гор. Львове по ул. Овоцова 4, кв. 9.
2. Староста синагоги Шварц Кароль Зуехович, проживающий в гор. Львове по ул. Жолкевской 3, кв. 9.
3. Сотрудник оперативной группы ХРАМОВ Николай Герасимович, проживающий в гор. Львове по ул. М. Сташица 3, кв. 9.
Здание синагоги каменное, состоит из большого зала с тремя балконами, кладовой и сарая, где на праздники режут кур, а также нескольких квартир, где живут жильцы.
При тщательном осмотре здания людских трупов не обнаружено, как в квартирах, зале синагоги, а также и в подвалах, и в канализационных колонках.
В сарае обнаружено большое количество куриного пера и капли крови от убоя кур. Каких-либо следов, чтобы свидетельствовали об убийстве детей, в синагоге не обнаружено, о чем и составлен настоящий протокол.
Осмотр закончил в 21:00[554].
Это ж каким выдающимся и самоотверженным надо быть антисемитом, чтобы месяц спустя после завершения войны и Холокоста, во Львове — после июньско-июльских, 1941 года, погромов и Яновского лагеря — на основании каких-то слухов запустить столь блистательный процесс!
...Но вернемся к киевскому погрому. Как это было и как такое могло случиться?!
А вот как. Летом 1945 года в свою квартиру на Китаевской улице вернулась из эвакуации еврейская семья Рыбчинских. В их квартиру самовольно вселилась семья Грабарей, которых, по законному требованию Рыбчинских, выселяли из нее, причем — из-за их вопиющего самоуправства — без предоставления какого-либо жилья.
И тогда мать семейства попросила помощи у сына-красноармейца, Ивана Захаровича Грабаря, 23-летнего гвардии рядового. Тот немедленно выехал, прихватив с собой в помощь друга — гвардии младшего сержанта Мельникова Николая Александровича. За несколько дней до своей смерти Иван заходил в прокуратуру, где сказал: «Что же мы воюем, а наши квартиры жиды занимают?»[555] Где и как он сражался за Родину, мы не знаем, но, судя по базе данных «Подвиг народа», боевые заслуги гвардейца перед отечеством ни орденами, ни медалями отмечены не были.
Но ничего не помогло — Грабарей все равно выселяли на улицу. И вот 4 сентября друзья напились с такого горя в пивной, после чего решили выместить накопившуюся злобу на каком-нибудь жидяре. Ни на какое сопротивление, возмездие или наказание приятели не рассчитывали: в Киеве, по их мнению, евреям полагалось только утираться, улыбаться, сплевывать зубы, помалкивать в тряпочку и идти подальше... А вот и он, жидяра, — одинокий и хлипкий: то, что им, храбрецам, надо! Как его звать-величать и кто он таков — неважно: однозначно жид, и щас ты, сука, нам за все ответишь, за все вашенское племя!
И в этом была их роковая ошибка! Ведь подвернулся им не абы кто, а офицер и сотрудник органов — старший лейтенант Иосиф Давидович Розенштейн, старший радиооператор отдела «Б» НКГБ УССР, 1912 года рождения, проживавший по Заводской улице, 30. В 17 часов 30 минут, одетый в гражданское, он возвращался из булочной домой и столкнулся нос к носу с пьяными гвардейцами. Те и правда начали его оскорблять и избивать (двое дюжих гвардейцев как-никак!), так что отбиться получилось только с помощью случайных прохожих.
Но Розенштейн не абы какой еврей, а чекист, он вскипел и пренебрег трусостью. Придя домой, надел свою форму, взял служебный пистолет «ТТ» и, в сопровождении жены, направился во двор дома матери Грабаря (видимо, знал ее адрес), где в это время находились оба обидчика. Разговор же был аффектно-короткий: тремя выстрелами он убил обоих.
А как только аффект прошел, бросился бежать, но его перехватили милиционеры и доставили в отделение. В это же время толпа набросились на жену Розенштейна и на случайного прохожего еврея, Спектора, и жестоко избила их.
Нападения повторились и 7 сентября, в день похорон. Собралась большая и агрессивная толпа, двинувшаяся на Лукьяновское православное кладбище, но не по прямой дороге, а через центр Киева, громя и сметая все на своем пути, избивая прямо на улице встречавшихся на пути евреев и разбивая камнями окна квартир, откуда, как кому-то казалось по испуганным выражениям лица, выглядывали евреи. Противодействия им со стороны милиции долго не было никакого. Зато противодействие было со стороны воровского «интернационала»: дойдя до Евбаза, т.е. Еврейского (Галицкого) базара, где погромщики намеревались от души покуражиться, они уткнулись в группу молчаливых людей с недобрыми взглядами и так называемыми «гестаповскими»[556] ножичками в руках. После чего толпа потопталась, молча повернула и двинулась, оглядываясь, к кладбищу через вокзал[557].
После погребения, по-прежнему не встречая ни малейшего противодействия, поредевшая толпа продолжала бить евреев и грозилась собраться назавтра с силами и продолжить. И лишь теперь милиция показала личико: на самом излете погром все-таки был остановлен.
Так что это был классический еврейский погром — с классическим же поведением чинов правопорядка[558]. И антисемитская власть «народного гнева» антисемитов испугалась больше и пуще, чем реакции евреев.
И вот финал: 1 октября 1945 года Военный трибунал приговорил Розенштейна к высшей мере наказания, но без конфискации имущества. Сделано это было на основании пункта 2 Постановления ЦИК СССР «О подсудности военным трибуналам дел об убийствах частных граждан военнослужащими» №532/6 от 7 июля 1934 года:
Центральный Исполнительный Комитет СССР постановляет:
1. Дела о всех совершенных советскими военнослужащими убийствах частных граждан отнести к подсудности военных трибуналов.
2. При наличии особо отягчающих обстоятельств применять по этим делам высшую меру уголовного наказания — расстрел.
Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР М. Калинин.
И.о. секретаря Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР А. Медведев[559].
Иными словами: угроза для погромщика в военной форме была применена к военнослужащему — жертве антисемитского нападения, а сама антисемитская провокация, оскорбления и распускание рук перед роковыми выстрелами сочтены были не смягчающими, а отягчающими вину «обстоятельствами»!
Это вам не буржуазный суд — не суд каких-то там присяжных в Париже, оправдавших, например, часовщика — убийцу Петлюры!
Этого приговора еще не могли знать четверо киевских евреев-фронтовиков — Котляр[560], Забродин, Песин и Милославский[561]. Около 8 октября 1945 года[562] — за неделю до приговора Розенштейну — они обратились с письмом к Сталину, Берии и Поспелову (главреду «Правды»). То есть — к партии, к тайной полиции и к пропаганде!
Начинается письмо пафосно и эпически:
Закончилась великая и тяжелая Отечественная война. Усилиями всех народов СССР одержана невиданная в истории победа. Каждый советский гражданин вправе сейчас гордиться своей Родиной, своей большевистской партией, своим родным т. Сталиным, которые привели нас к этой победе.
Возвратившись после четырехлетнего отсутствия в наш родной гор. Киев для того, чтобы перейти к мирному труду и взяться за его быстрое восстановление, мы, группа демобилизованных коммунистов-фронтовиков, были удручены, когда узнали, что делается в Киеве, столице Советской Украины.
Мы, по правде сказать, не узнали наш город не только по его внешнему виду, но и по той политической обстановке, которая в нем сейчас существует. Мы не можем понять политического лица этого города. Как-то не верится, что мы находимся в столице той Республики, которая входит в великий Союз Советских Социалистических Республик.
Здесь сильно чувствуется влияние немцев. Борьбы с политическими последствиями их политического вредительства здесь не ведется никакой. Здесь распоясались всякого рода националисты, порой с партийным билетом в кармане. Здесь никак не чувствуется духа интернационализма, являющегося знаменем нашей партии и советской власти. Здесь свирепствует еще невиданный в нашей советской действительности АНТИСЕМИТИЗМ. Слово «жид» или «бей жидов» — излюбленный лозунг немецких фашистов, украинских националистов и царских черносотенцев — со всей сочностью раздается на улицах столицы Украины, в трамваях, в троллейбусах, в магазинах, на базарах и даже в некоторых советских учреждениях. В несколько иной, более завуалированной форме это имеет место в партийном аппарате, вплоть до ЦК КП(б)У. Все это в конечном итоге и привело к еврейскому погрому, который недавно имел место в г. Киеве.
Далее евреи-фронтовики пишут:
К нам в армию доходили вести о положении в Киеве, но мы в это не верили, а сейчас, к сожалению, пришлось в этом убедиться. Создавшаяся здесь в Киеве ситуация обязывает нас, коммунистов, воспользоваться правом, предоставленным нашим партийным уставом, где сказано, что член партии имеет право «обращаться с любым вопросом и заявлением в любую партийную инстанцию вплоть до ЦК ВКП(б)» и просить Вас о принятии срочных мер к оздоровлению той политической обстановки, которая создалась здесь, ибо дышится в ней весьма тяжело.
Весьма неприятным и скандальным для нашей партии и для нашей социалистической Родины является тот факт, что после нашей победы над коварным немецким фашизмом здесь, в Киеве, возник первый в условиях советской власти еврейский погром, о котором уже, по всей вероятности, стало известно и за пределами нашей Родины.
Что привело к этому погрому и как он мог возникнуть в нашей советской действительности? В результате разнузданного антисемитизма, свирепствующего в Киеве, много евреев ежедневно подвергается оскорблениям и избиениям, и никто из властей не становится в их защиту. В первых числах сентября с. г. на одного еврея, майора НКВД УССР, посреди улицы напали два антисемита в военной форме и после нанесения ему оскорбления тяжело избили его. Не выдержав всех этих издевательств и, видимо, морально тяжело переживая за все то, что сейчас переживают в Киеве все евреи, а вместе с ними и демократический элемент других наций в связи с разгулом антисемитизма, майор, находясь в состоянии аффекта, убил из револьвера двух антисемитов. Этот выстрел послужил сигналом к началу еврейского погрома. Похороны антисемитов были особо организованы. Их проносили по наиболее многолюдным улицам, а затем процессия направилась на еврейский базар. Эта процессия была манифестацией погромщиков. Началось избиение евреев. За один этот день было избито до 100 евреев, причем 36 из них были отвезены в тяжелом состоянии в больницы г. Киева, и пять из них в этот же день умерли. Попутно пострадали несколько русских, которые своей внешностью были очень похожи на евреев, и погромщики избивали их наравне с евреями.
После этих событий атмосфера в городе Киеве стала еще более накаленной. Погромщики начали подготавливать погром еще более солидный, видимо, вполне достойный масштабов столицы, но местные органы пока предотвратили это. Была установлена охрана синагоги, еврейского театра, еврейского базара и т.д. Но антисемитизм от этих мероприятий пока никак не думает уменьшаться. Антисемиты все же готовят новый погром, более разительной силы, вполне достойный их учителей Гитлера, Геббельса и др., и, если положение не изменится, то этот погром успешно будет проведен в жизнь. Вот какова сейчас обстановка в Киеве, столице советской социалистической республики. Это тогда, когда вся наша страна живет сейчас совершенно иными интересами: восстановлением народного хозяйства, пятилетним планом, международными проблемами. Как это могло случиться в одной из столиц советских республик?
Этот и следующие вопросы, конечно же, риторические:
Как все это могло случиться после столь успешно закончившейся войны над коварным немецким фашизмом, когда весь наш народ, независимо от расы и национальности, был един в этой борьбе и завоевал себе равное право на спокойную мирную жизнь? Это стало потому, что ЦК КП(б)У и СНК УССР не только не вели никакой политико-массовой и разъяснительной работы по отношению к евреям, к этой наиболее пострадавшей при немцах нации, но наоборот, возглавили разжигание национальной розни и проводили эту позорную и чуждую нашей партии и советской власти антисемитскую политику, приведшую в конечном итоге к еврейскому погрому, опозорившему нашу социалистическую Родину.
...За время Отечественной войны десятки тысяч евреев храбро сражались на фронтах Отечественной войны, многие из них погибли в боях за свою Социалистическую Родину, многие из них стали героями. Процент награжденных евреев во время Отечественной войны весьма высок.
За время Отечественной войны, видимо, ни один народ не пережил столько горя и несчастий, сколько пережил еврейский народ. В одном лишь г. Киеве, в Бабьем Яру, немцы истребили свыше 80 тыс. евреев, а в целом от рук фашистов во время войны погибло несколько миллионов евреев. Оставшиеся же в живых евреи в большинстве своем потеряли полностью или частично свои семьи, лишились своего жилья, имущества и влачат сейчас жалкое существование.
Почему же теперь, в условиях Советской власти, после столь блестяще одержанной победы над врагом, в которой принимали участие все народы СССР, в Киеве, столице Украины, начало проявляться такое ненавистное отношение к этому народу, народу-мученику, так недавно пережившему одну из самых тяжелых трагедий в своей истории? Почему так издевательски относятся сейчас на Украине к нуждам так тяжело пострадавших евреев, к их желаниям снова работать на благо нашей Социалистической Родины, к их стремлениям работать по своей специальности, по своим знаниям, образованию, квалификации, опыту и т.д.? Почему при подборе кадров на Украине перестали теперь придерживаться деловых признаков, а, главным образом, обращается внимание на НАЦИОНАЛЬНОСТЬ? Неужели в этом вся суть? Неужели так начали понимать на Украине ленинско-сталинскую национальную политику?
Вполне понятно, что Украинской республике надо создавать свои национальные кадры, надо строить национальную по форме и социалистическую по содержанию жизнь народов. Но разве такой ценой это должно проводиться в жизнь? А дело заключается в том, что на Украине, которой и в прошлом были свойственны большие политические ошибки, допущена новая политическая ошибка, допущено новое искривление генеральной линии нашей партии по национальному вопросу, но это искривление бледнеет перед всеми предыдущими политическими ошибками, имевшими место на Украине. В ЦК КП(б)У и в СНК УССР взят какой-то новый, совершенно чуждый нашей партии политический курс в отношении евреев, и это считается здесь одним из важнейших дел на Украине, это сейчас всех занимает, этим почти только и живут националисты из ЦК КП(б)У и СНК УССР. Вместе с тем этот «курс» имеет очень много схожего с курсом, исходившим ранее из канцелярии Геббельса, достойными преемниками которого оказались ЦК КП(б)У и СНК УССР.
...Трудно перечислить все те издевательства, которым подвергается этот измученный еврейский народ в данное время на Украине, и это называется «проведение» национальной политики, «осуществление» Сталинской конституции. Большего цинизма трудно найти.
Вот где причины, приведшие к погрому, вот где корни, дающие пищу для дальнейшего, еще более бурного развития антисемитизма на Украине.
В этом месте Котляр и соавторы переключаются на киевский антисемитский «актив»:
Кто же занимается, помимо ЦК КП(б)У и Совнаркома УССР во всех звеньях партийного и советского аппарата, проведением этой особого рода национальной политики, подбором кадров, а главным образом, насаждением антисемитизма?
Достаточно взглянуть на статистику этих кадров, то станет ясным, что большинство из них оставались на Украине при немцах, активно сотрудничали с немцами, а сейчас они, как и раньше, оказались на руководящих должностях. Им-то, оказывается, можно доверять больше, чем евреям, вполне понятно, что они совершенно не заинтересованы в том, чтобы уступить свое место тем евреям, которые работали раньше, до войны, на этих должностях и были либо на фронте, либо эвакуированы для работы в глубокий советский тыл. Эти «руководящие» кадры в большинстве своем люди со звонкой украинской фамилией, но зато с весьма сомнительной в прошлом политической репутацией, это люди весьма слабые, порой совершенно неграмотные по своей деловой квалификации, но зато это люди весьма опытные по делам украинского национализма, антисемитизма и других дел.
Таким образом, право на работу на руководящих должностях во всех звеньях завоевали люди с темным прошлым, воспитанные в условиях немецкого господства на Украине и неслучайно поэтому пропитанные духом антисемитизма и вражды к нашей партии и Советской власти.
Как отразилось на евреях это новое «открытие» в области национальной политики на Украине, столь активно проводящееся под непосредственным руководством ЦК КП(б)У и СНК УССР? Надо сказать, что на большинство евреев это подействовало с моральной стороны весьма тяжело. Для многих евреев этот новый курс является совершенно непонятным, непредвиденным, чуждым, и, видимо, многие из них забрасывают местные органы, Москву, а возможно, и заграницу всякого рода письмами и запросами по данному вопросу, но, к сожалению, не все письма доходят по назначению, и на них не чувствуется реагирования.
Есть случаи, когда здесь в Киеве отдельные евреи, познав на себе все прелести этого нового курса, кончали на этой почве жизнь самоубийством. Есть евреи-коммунисты, которые приходили в райкомы партии и рвали или бросали на пол партийные билеты, так как считали себя недостойными быть в рядах такой партии, которая проводит расовую политику, аналогичную фашистской партии. Есть евреи, которые бегут из Украины, из г. Киева, как очумелые, чтобы поскорее избавиться от этого антисемитского омута, чтобы спасти свою жизнь от антисемитов — продолжателей дела Гитлера, причем некоторые бегут в другие советские республики, а некоторые пытаются пробраться за границу: в Польшу, Америку и т.п. Видимо, за границей эти евреи порасскажут о Киеве и Украине так, что эта Республика станет весьма популярной на страницах международной прессы.
Есть евреи, которые раньше, до войны, живя в Киеве, считали себя интернационалистами и не чувствовали себя евреями, даже порой забывали об этом, ибо ничем это не вызывалось, и только теперь, в связи с этим новым курсом, исходящим из ЦК КП(б)У и СНК УССР, они почувствовали, что они — евреи, и в них заговорило свое национальное чувство. Это чувство заговорило тогда, когда его начали разжигать фашиствующие украинские националисты, несомненные враги народа и слепо идущие за ними некоторые весьма сомнительные коммунисты из руководящих органов Украины.
Эти так называемые «коммунисты» позорно тянутся в хвосте этих махровых националистов, не замечая, какую печальную славу они себе завоевывают.
Далее идет рассказ о последствиях — о внутрисемейных проблемах киевских евреев:
Есть евреи, у которых жены русские. И есть русские, у которых жены еврейки. Отдельные русские мужья не могут вызвать к себе своих жен, так как они еврейки, ибо им не дается разрешение на въезд. И вот в этих смешанных семьях на почве разжигаемой на Украине национальной розни и вражды начали происходить сейчас всякого рода семейные неурядицы и тяжелые моральные переживания. Особо тяжело этот новый курс переживают дети. Антисемитизм пробрался уже в пионеротряды, в школы, в фабзавуч. Ничего не знавшие до сих пор еврейские дети почувствовали к себе вражду со стороны тех детей, у которых родители националисты.
Среди молодежи начинают расти новые молодые кадры погромщиков, идущие по стопам своих отцов. Дух интернационализма у нашей молодежи на Украине начинает быстро исчезать. Часть евреев, не видя никакого другого исхода в борьбе за свое правое дело, не видя защиты местных властей, взялась за оружие и с ним защищает честь и национальную гордость своего народа против всякого рода антисемитов и замаскированных националистов. Только этим можно объяснить тот выстрел, который раздался в Киеве. Этот выстрел уже услышали далеко. Только ЦК КП(б)У и СНК Украины остались глухи к нему. Видимо, здесь не обладают достаточной политической чуткостью, несмотря на то что к киевским делам, к делам Украины прислушивается сейчас и зорко следит не только весь советский народ, но и весь мир.
Руководители ЦК КП(б)У и СНК УССР заняты сейчас совершенно иным, они заняты научным обоснованием положительных результатов, достигнутых в результате осуществления своей фашистской нацполитики, обоснованием великих достижений, полученных в результате изгнания евреев из советского и партийного аппарата.
...Мы обращаемся к Вам, т. СТАЛИН, к нашему большевистскому органу печати газете «Правда», к Вам, тов. БЕРИЯ, в надежде, что, может быть, кому-нибудь из Вас все же дойдет это письмо и Вам станет ясна причина прозвучавшего в Киеве выстрела, приведшего в дальнейшем к еврейскому погрому. Мы верим, что Вы своим вмешательством быстро положите конец тем издевательствам над советскими гражданами-евреями, которые с каждым днем принимают на Украине все более опасные формы.
Наша большевистская партия никогда не плелась в хвосте отсталых реакционных настроений. Ей всегда был чужд хвостизм. Она, наоборот, всегда со всей большевистской резкостью, невзирая на лица, своим вмешательством могла быстро исправлять те политические ошибки, которые допускались отдельными лицами, отдельными партийными организациями. Мы надеемся, что и сейчас Вашим вмешательством будет положен конец всем этим издевательствам над еврейским народом, а творцы этих издевательств, украинские националисты [и] враги народа, в соответствии с требованиями нашей Конституции СССР, понесут заслуженную кару. Этого ждут с нетерпением не только евреи, но и все демократические элементы, населяющие Украину.
КОТЛЯР, ЗАБРОДИН, ПЕСИН, МИЛОСЛАВСКИЙ, г. Киев.
Письмо было зарегистрировано в ЦК ВКП(б) 10 октября. Расписано Берией Маленкову, копии пересланы Хрущеву и Александрову. Из приписок интересна вот эта: «С письмом тов. Александров Г. Ф. ознакомлен. Зав. отделом Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Григорьянц. 16 ноября 1945 г.».
Тут важно сделать одно пояснение: антисемитизм, конечно же, был всесоюзным и всесоветским явлением, а не сугубо украинским.
Вот выразительный эпизод. Гирш Смоляр, один из руководителей подполья в Минском гетто, после освобождения Белоруссии столкнулся там с точно таким же по своим проявлениям антисемитизмом — бытовым и государственным, — что и на Украине. Оказавшись в Москве и посетив Эренбурга, он посетовал на это. Эренбург же в ответ показал ему на полуметровую стопку писем у себя на столе и сказал:
«Это письма со всех концов Советского Союза, также из армии, с разных фронтов. О чем пишут в этих письмах? Пожалуйста, читайте...»
Письма, которые случайно были извлечены с разных мест, рассказывали об одном и том же, но в разных формах — о зоологической ненависти к евреям[563].
Кому-то в Киеве или Минске, возможно, казалось, что это все только местные проблемы, что надо только достучаться и докричаться до Кремля и до кремлевского горца, и тогда уж он задаст всем этим гужеедам окорот. Тем более что однажды окорот действительно дали: Остапу Вишне (Павлу Губенко), опубликовавшему 21 августа 1946 года в газете «Советская Украина» антисемитский фельетон «Разрешите ошибиться» — о том, как евреи отсиживались всю войну в Ташкенте и Фергане[564]. Ему же самому пришлось фельетон и дезавуировать — уже 29 августа и не только в «Советской Украине», но и в «Правде».
Тем не менее то, что кульминация послевоенного советского антисемитизма — еврейский погром! — случился в Киеве и именно в Киеве, — закономерность, а не случайность. Ситуация в Киеве все же отличалась от той, что была в Минске или Ростове, — какой-то внутренней инициативностью и организуемостью низов и готовностью воспользоваться той негласной внешней толерантностью, что республиканские или областные верхи проявляли к их устоявшимся низменным инстинктам.
В начале декабря 1943 года — т.е. вскоре после освобождения Киева — большая группа раввинов из синагог Москвы, Киева, Риги, Харькова, Острув-Мазовецкего, Ташкента, Кременчуга, Бреста, Пинска и Житомира направила в Еврейское телеграфное агентство в Нью-Йорке заявление от имени своих общин о том, что позднее нарекут Холокостом:
Равной катастрофы и трагедии, подобного дикого явления мир еще не видал даже в самые мрачные эпохи истории человеческой.
«Голос крови наших братьев взывает к нам из-под земли», — мы также повторяем слова нашего библейского пророка: «Земля, не покрывай нашей крови! Мы жаждем мести и справедливого возмездия»[565].
19 мая 1944 года СНК СССР принял постановление №572 об организации СДРК (Совета по делам религиозных культов при СНК СССР)[566], возложив на него задачу осуществления связи между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений, в том числе иудейских, — «по вопросам этих вероисповеданий, требующим разрешения Правительства СССР»[567]. Эдакий государственный Синод со всеми мыслимыми исполнительными функциями.
СДРК имел свои представительства в союзных республиках и в областях. Эти территориальные органы, на пару с территориальными органами КГБ, стали коротким поводком в деле управления синагогами и основным инструментом контроля над иудейской конфессиональной жизнью. Уполномоченным по УССР был Петр А. Вильховый[568] (он и его аппарат разместились в отдельном особняке по ул. Кирова, 14), а первым уполномоченным по Киевской области — И. Зарецкий.
Основными объектами третирования и гнобления иудейской религии были синагоги как легальные институты еврейской жизни[569] и миньяны (миньоны), т.е. места сбора верующих у кого-нибудь на дому (как бы «частные подпольные синагоги»), как нелегальные ее формы. Впрочем, был еще Еврейский антифашистский комитет, неподмандатный СДРК. Но он был разгромлен и ликвидирован несколько позже, в начале 1950-х годов, да и не имел своих представительств вне Москвы.
Сама сеть синагог в послевоенное время была сужена до чрезвычайности — на всю Украину лишь около 60! Так, в октябре 1962 года была закрыта («снята с регистрации») единственная в городе Львовская синагога, возобновившая свою работу только через 26 лет — в 1988 году! Тогда же, в 1962 году, ставился вопрос о снятии с регистрации и единственной Киевской синагоги[570].
В Киеве начиная с лета 1945 года функционировала одна-единственная синагога — «Синагога Розенберга» на Подоле, на улице Щекавицкой, 29[571]. Раввином ее был Ицик Гершкович Шехтман (1887-1953), а после непродления СДРК в конце 1952 года его регистрации — Аврум Алтерович Панич (1881-1965). Ее молитвенный зал был рассчитан примерно на одну-две тысячи человек, расчетное число членов — около 5 тысяч, но по большим еврейским праздникам в 1950-е годы приходило до 25-30 тысяч верующих, переполняя двор и улицу.
Все до одной попытки открыть вторую синагогу были безуспешны. Более того, СДРК интриговал и добивался от общины и ее председателя, С. Бардаха, согласия на «добровольную» передачу первого (точнее, полуподвального) этажа здания общине евангельских христиан-баптистов. И наверняка добился бы, когда б не умер Сталин и если бы баптисты, осознав ситуацию и свою в ней роль, не отказались от такого соседства сами.
Что только чиновники из СДДРК не пресекали и с чем они только не боролись! И с выпечкой мацы (или, по-советски, «весеннего бисквита» от «Главхлеба»!), и с подлинными пальмовыми и лимонными веточками на Суккот (контрабанда!), и с кружками по изучению Торы, иврита или Талмуда, и с невыходом верующих евреев на работу по субботам (нарушение трудовой дисциплины!)! И даже с самим обозначением «Еврейская община»: уполномоченный по своему разумению требовал переименовать ее в «Религиозную общину иудейского вероисповедания» и заказать новые печати! И уж тем более с канонической фразой «В следующем году в Иерусалиме!», произносимой в одной из молитв: «До организации буржуазно-националистического государства Израиль эта молитва воспринималась именно как молитва, а в данное время она всемерно использовалась националистическими и сионистскими элементами в своих целях»[572]. От Шехтмана потребовали дать строгое указание кантору не произносить этих страшных слов вовсе «с амвона синагоги»! («Амвон синагоги!» Sic! Степень общего бескультурья и конкретной безграмотности чиновников СДРК в сфере, рулить которой они были поставлены, неописуема!)
И все же главная вражина — это миньяны и возмутительное упрямство и самоуправство евреев, их тяга к тому, чтобы подпольно собираться на праздники в частных домах. Как только существование миньяна обнаруживалось, его тотчас же закрывали, а хозяев и гостей при поддержке МВД круто штрафовали.
Иностранные евреи, приезжавшие в Киев, — а как правило, это были журналисты, раввины, дипломаты или обыкновенные туристы, — обычно посещали и синагогу, и Бабий Яр, хотя члены общины, по негласной инструкции от Вильхового, их от этого и отговаривали. О каждом визите иностранцев необходимо было докладывать в СДРК.
Между тем Йом Кипур постепенно закрепился как неформальный синагогальный день памяти о Бабьем Яре. Многие визитеры стремились попасть сюда именно в этот день, но, разумеется, гости приезжали и в другие числа. Так, одна большая группа американских раввинов посетила Бабий Яр 15 июля 1956 года[573].
В 1955 году на Йом-Кипур приезжал посол Израиля в СССР Алуф Йозеф Авидар (1906-1995). В прошлом бригадный генерал, он в 1955-1958 годах был послом Израиля в СССР, а в 1960-1968 — в Аргентине (sic! Эйхман!). Во время беседы в Киевской синагоге дипломат поинтересовался у раввина, а почему в СССР нет еврейских школ. И Шехтман был вынужден ему отвечать, словно Серый Волк Красной Шапочке, что все евреи хорошо владеют и русским, и украинским языками, отчего никакой потребности в отдельных еврейских школах просто нет. А на вопросы, почему в синагоге нет молодежи и почему в Бабьем Яру до сих пор не установлен памятник, раввин отвечал примерно так: потому, внученька, что еврейская молодежь Киева нерелигиозна, а Бабий Яр со временем расчистят и с Божьей помощью, возможно, построят там мемориал.
Случайную встречу с этим же самым Авидаром в 1960 году красочно описала Анна Семеновна Русаковская — еврейка, учительница географии средней школы №5 из Черновиц. Ее письмо в редакцию «Литературной газеты», датируемое приблизительно 23 сентября 1961 года, несет все черты агитационного памфлета. Например, заголовок: «С чужого голоса. Открытое письмо поэту Евг. Евтушенко (О стихотворении Евг. Евтушенко “Бабий Яр”, напечатанном в “Литературной газете” от 19 сентября 1961 г.)».
Обращаясь к Евтушенко, вот что она писала об Авидаре:
Приблизительно в сентябре — октябре 1960 г. я с матерью пошла в наш театр. Занимая свое место около одной пары, я услышала к себе обращение такого рода: «Как хорошо, что хоть рядом с нами будут сидеть евреи, а не русские». Эта фраза для меня прозвучала дико и чудовищно в наше время. Оказывается, моим соседом оказался секретарь израильского посольства в Польше Авидар с женой, прибывший в нашу страну в качестве туриста. Почему у этого человека такая ненависть к русским людям? Он заявил мне, что он возмущается [тем], что в нашей стране «евреи стали неевреями», дескать, дружат с русскими, украинцами и т.д. Его лицо перекосилось в ужасе, когда я сказала, что это наша гордость, что мы гордимся дружбой наших народов. И он окончательно изменился в лице, когда моя мать — 60-летняя старушка, сказала, что ее дочь, а моя сестра замужем за русским, что она его безумно любит, что он ей заменил погибшего на фронте сына.
Господин Авидар пытался утверждать, что в нашей стране существует антисемитизм, что будто бы в высшие учебные заведения не принимают еврейскую молодежь, и я на многочисленных примерах жизни нашего мединститута, университета, многочисленных техникумов, на примерах моих учащихся доказала, что это клевета, и мы легко можем назвать тысячи людей еврейской национальности, награжденных за доблестный труд в разных отраслях нашего хозяйства, науки и культуры. А с какой любовью в нашей стране отмечали 100-летие со дня рождения Шолом-Алейхема, о котором как раз в Израиле и забыли. Пьесы Шолом-Алейхема обошли многие русские и национальные театры нашей страны и были близки и понятны нашему советскому зрителю, так как творчество замечательного писателя связано с простыми и бедными людьми, с его родиной — Россией, с прогрессивными идеями и революционным движением — все то, что скрывается, искажается и охаивается в Израиле. И знаете ли Вы, т. Евтушенко, слова Тевье-Молочника:
«А что такое еврей и не еврей?
И почему они должны отличаться один от другого?»
А когда я спросила у господина Авидара, как он объяснит поведение
правительства Израиля, получающего репарации из ФРГ, этим самим спекулируя на памяти погибших людей, делая свой грязный бизнес. На это он мне цинично ответил известной еврейской поговоркой: «Гут фун а хазер агор»[574].
И ничего не мог ответить дипломат, когда я ему вразумительно рассказала о нашей дружбе народов, которая противостоит той вражде, которая господствует в Израиле между евреями и арабами, между черными и белыми евреями, между евреями, давно живущими в Израиле, и евреями, сравнительно недавно приехавшими.
Так этого еврея-сиониста Вы тоже будете защищать?..[575]
О, как же много, однако, может уместить талантливый пропагандист в столь краткие минуты рассаживания в театральном партере!..
В 1957 году случился еще один — и тоже весьма выразительный — контакт. 5 марта Бен-Цион Динур (1884-1973) — историк, уроженец Хорола в Полтавской губернии, министр образования Израиля в 1951-1955 годах и первый президент Яд-Вашема в 1953-1959 годах, — обратился к еврейской общине Киева с просьбой прислать в Яд Вашем мешочек с прахом жертв из Бабьего Яра. Вопрос был переадресован куда положено и в конце концов рассматривался в МИДе, откуда Вильховый получил и осуществил следующее указание:
Просьбу профессора Динура из Израиля целесообразно оставить без ответа. А представителям религиозной общины, если они обратятся за разъяснением, можно ответить, что евреи — жертвы фашистского террора — были советскими гражданами, и советские организации возражают против отправки их праха за границу[576].
Все это прекрасно вписывалось в общесоветский тренд замалчивания трагедии Холокоста.
Одних советских людей противоправно убивали, а другие советские люди, узурпировав власть, успешно защитили прах убитых евреев, которых, кроме них, еще и Блобель называл «своими», от бессовестных притязаний несоветских людей, тянущих Бабий Яр на себя: «Нет, господа хорошие, Бабий Яр — наш! Бабий Яр — из советских людей — и для советских людей!»
Так-то...