Сокорро. Моя история диаметрально противоположна истории Дениз. Здесь царит сельская атмосфера стародавних времен.

Габо. Каких?

Сокорро. Тысяча девятьсот тридцатые.

Габо. Какие же это стародавние времена! Вчерашний день! Я до сих пор их помню.

Сокорро. Это история двух сестер: Сидалии, старшей, и Белинды, младшей. Между ними пятнадцать лет разницы. Сидалии пятьдесят два, Белинде тридцать семь. То есть до пятнадцати лет Сидалия была единственным ребенком. Она застала былое великолепие своей семьи – сельской аристократии, некоторое время спустя разорившейся. В детстве ее много баловали, но она получила образование, ее воспитывали в соответствии с очень строгими религиозными и моральными нормами. И как только Сидалии исполняется пятнадцать, мать умирает в родах. Таким образом, Белинда практически становится дочерью Сидалии. Ее воспитывает старшая сестра.

Габо. А что с их отцом? Старик еще жив?

Сокорро. Он спился через три года после смерти жены.

Дениз. Сидалии тогда было восемнадцать, не так ли? Белинда не осознает этой трагедии, она еще слишком мала.

Сокорро. Они хранят образ матери, как легенду. Это была красивая женщина, очень элегантная, настоящая модница. До сих пор все помнят один из самых ярких ее нарядов: платье с кринолином, кружевной парасоль и лакированные туфли с открытым мыском. Сидалия хранит платье как реликвию.

Габо. У Сидалии нет жениха? Она словно мать-одиночка, но при этом девственница.

Сокорро. Возможно, это влияет на ее отношение к Белинде. Сидалия винит сестру в своей трагедии, причем с момента ее появления на свет. Когда семья разорилась, Сидалии пришлось на собственной шкуре ощутить тяжелые последствия, но она все вынесла, потому что ее спасали родительская любовь и память о минувшем. Но теперь Сидалия вымещает свое разочарование на Белинде. Она ее почти ненавидит. В то же время чувствует, что обязана заботиться о сестре всю оставшуюся жизнь. Потому что Белинда – ребенок с отклонениями. Например, она не разговаривает. Дело не в том, что она немая. Белинда пережила травму – возможно, вызванную сиротством, враждебностью окружающей среды. Ей словно не хочется разговаривать.

Габо. Все никак не может выбраться из скорлупы… Но скажи, в какой момент начинается фильм?

Сокорро. Уже вот-вот. Да, еще две вещи: во-первых, сестры живут в старом семейном доме, и во-вторых, Сидалия работает учительницей и ведет на свою зарплату все хозяйство.

Глория. Белинда тоже обозленная старая дева?

Сокорро. Она никогда не выходит из дома, где выполняет обязанности служанки: подметает, готовит еду, убирает комнаты, ухаживает за садом. Еще один важный факт: оставаясь одна, Белинда любит петь. Так мы понимаем, что она не немая. И соседи тоже. Но Сидалия никогда этого не слышала. Она ничего не слышала от Белинды, кроме лопотания или бормотания во сне. Для нее сестра – лукавое и эгоистичное существо, которое только и думает, как бы доставить ей неприятности. Но в то же время ей жалко Белинду. Временами Сидалия чувствует себя виноватой и пытается проявлять заботу и ласку.

Глория. Любовь и ненависть. Две невротички.

Сокорро. Белинда находится на грани сумасшествия. Сидалия – учительница, у нее есть контакт с внешним миром. Она ходит в церковь, исповедуется… А Белинда живет в абсолютном одиночестве или, вернее, в мире грез. И все ее фантазии вращаются вокруг одного объекта: платья матери. Белинда серьезно к нему привязана.

Габо. А Сидалия знает?

Сокорро. Платье хранится в комнате Сидалии – вместе с другими вещами. Оно лежит в сундуке, его периодически обрабатывают нафталином, чтобы защитить от моли… Сидалия не раз видела Белинду в платье: она красовалась перед зеркалом, изящно покачивая зонтиком. В эти минуты Сидалия злится на сестру: ругает ее, заставляет снять платье и кладет обратно в сундук, грозясь наказать. Но в то же время ей жаль сестру. Она не может простить ей другой вещи. Однажды Сидалия увидела, как Белинда, надев платье, ласкает себя, и разозлилась до белого каления.

Глория. Платье оказывает возбуждающее действие на Белинду.

Сокорро. Пробуждает сексуальность. Белинде достаточно надеть это платье – роскошное, с изящным вырезом, – чтобы почувствовать желание прикоснуться к себе, ласкать свое тело. Сидалия очень обеспокоена. Она обращается к священнику, тот советует попросить у аптекаря лекарство, обладающее успокоительными свойствами. И действительно, аптекарь готовит снадобье, рекомендует давать пациентке по паре капель в день. Сидалия ищет предлог, чтобы поить сестру лекарством, но Белинда быстро отказывается, потому что после этих капель она чувствует себя заторможенной и сонливой. И то, чего больше всего боялась Сидалия, вскоре случается снова. Как-то раз, вернувшись из школы, она видит, как сестра в платье мастурбирует. Сидалия рвет и мечет. Она бросается на Белинду и начинает стягивать с нее платье. Ткань рвется в нескольких местах. Когда Сидалия понимает, чтó сотворила с платьем матери (единственным воспоминанием о ней), случается приступ: она падает на землю и корчится в страшных конвульсиях, будто у нее эпилепсия. Белинда пугается. Она бежит на кухню, берет с полки зелье, возвращается в комнату, заставляет Сидалию проглотить жидкость, полагая, что капли помогут. В итоге – передозировка. Сидалия впадает в кому и через несколько дней умирает. Не исключаю, что в какой-то момент, пытаясь помочь сестре, Белинда заговорит. Но она не присутствует на похоронах Сидалии. Зато в тот же день соседи становятся свидетелями поразительной сцены. Белинда распахивает двери и окна и выходит на улицу в залатанном мамином платье, с потрепанным зонтиком, с размалеванным лицом, в туфлях на высоком каблуке. Вот к этому образу я и вела. Так рождается городская сумасшедшая.

Габо. Здесь есть четкий сюжет: от начала и до конца. Нам предстоит адаптировать его, сжать для получасового формата. Та еще работенка.

Дениз. А разве можно показать по телевидению сцену мастурбации?

Габо. Сейчас это не наша проблема. Сценарист должен развивать историю так, как считает нужным. Дальше идет борьба с условностями и моральным кодексом, но сначала мы должны делать то, что, на наш взгляд, следует делать. То же самое и со съемками. Что касается истории, то ответь нам, Сокорро: Сидалия фригидна?

Сокорро. Да, она очень набожная, скромная, всегда в черном…

Габо. Белинда, с другой стороны, полна жизненной энергии. Даже лекарство не может ее унять.

Сокорро. Вероятно, поэтому она от него и отказывается.

Габо. А что у нее с другими бытовыми привычками? Она моется каждый день, ест вилкой?

Сокорро. Ест ложкой, зажав ее в кулаке. Сидалия пыталась научить Белинду вести себя за столом, но безуспешно. А еще Белинда не смогла научиться читать и писать; она убегала всякий раз, когда сестра пыталась обучать ее алфавиту. Единственное, что действительно любит Белинда, – это цветы. Не случайно она поет в саду, когда думает, что ее никто не слышит.

Габо. Внешний вид персонажа имеет большое значение. Пока не представишь героя во всей красе, ничего путного из него не выйдет.

Сокорро. Белинда, что называется, не очень опрятна. Например, перед тем, как надеть мамино платье, она только причесывается, не более.

Габо. Конец фильма великолепен: женщина, которая неожиданно выходит на улицу, начинает вести себя как сумасшедшая и болтает без умолку… Безумие заставляет ее сказать все, чего она не говорила раньше.

Сокорро. Сидалия не может нормально общаться с Белиндой. В их разговорах Сидалия сама задает вопросы и сама отвечает.

Габо. Ты просто нас обокрала. Почти все, что движет историей, скрыто или выражено неявно. Я хочу это увидеть.

Сокорро. Я надеюсь, что все будет видно – или, по крайней мере, очевидно – через повседневные отношения между сестрами. Например, за столом Сидалия говорит: «Пожалуйста, Белинда, передай солонку», и сама же себе отвечает: «С удовольствием, сестра». – «Тебе понравился салат, Белинда?» – «Конечно понравился, сестра». Отношения раскрываются через сдержанный, но агрессивный монолог. Белинда никогда не вступает в беседу.

Габо. Сидалия – вот настоящая сумасшедшая.

Рейнальдо. В доме мало мебели. Наверняка Сидалия все распродала. Учительской зарплаты не хватает. На стенах до сих пор видны следы от проданных картин.

Сокорро. В первой сцене Белинда находится в своей комнате, на ней платье матери, она поправляет волосы перед зеркалом. Снаружи слышен шум. Белинда знает, что это Сидалия, и скорее снимает костюм. Пока Сидалия закрывает садовую калитку, пересекает гостиную и заходит в комнату Белинды, она успевает спрятать платье и сделать вид, что ничего не происходит.

Габо. Нам нужна захватывающая первая сцена, которая шокирует зрителя и даст нам возможность сказать то, что мы хотим. Жестокая сцена, не знаю, может быть, надо надеть на Белинду смирительную рубашку или что-то в этом роде. Главное, сэкономить время.

Сокорро. Боюсь, мы слегка торопим события.

Габо. Ты начинаешь фильм с того, что женщина входит в свой дом. Кто это? Мы не знаем. Если бы ты привела ее домой из школы, мы бы с самого начала знали, что она учительница: «До завтра, сеньора…» Мы знаем, что этот дом принадлежит ей, потому что она достает из сумочки ключ и спокойно входит внутрь. Хорошо. Теперь женщина заглядывает в комнату, и что она видит? Другую женщину, моложе ее, одетую черт-те во что; она стоит и кривляется перед зеркалом. Платье порвано. Оно могло порваться по неосторожности, и старшая настолько разозлилась, что набрасывается на младшую, бьет ее, связывает ей руки веревкой и привязывает к ножке кровати или крюку для гамака. Понимаешь? Вот что я называю жестокой сценой, способной создать интригу и вызвать ряд вопросов. После этого нам останется четко и ясно ответить на возникшие вопросы.

Сокорро. Тогда за дело!

Габо. Работа сложная, придется повозиться, потому что мы должны отвечать на вопросы без рассказчика, без диалогов и почти без слов. Итак, Сидалия долго ни с кем не разговаривает. Разве что сама с собой да в последней сцене со священником. Вот материал, который у нас есть. Но пока не будем отчаиваться. За нас играет тот факт, что между первой сценой и финалом почти нет времени на отступления, и поэтому мы должны сразу перейти к сути. За двадцать пять минут нам предстоит объяснить предысторию, показать отношения между сестрами, очертить характеры… Понимаете, почему я говорю, что нужен очень сильный вступительный эпизод? Это наш единственный способ получить преимущество.

Сокорро. То есть ты предлагаешь, чтобы Белинда порвала платье в первой же сцене?

Габо. А когда еще?

Сокорро. В конце, когда Сидалия случайно его повреждает.

Рейнальдо. Мне кажется, это интересный образ: первое изображение Белинды в фильме – и сразу в платье.

Сокорро. В реальной жизни Сидалия уже заставала Белинду в платье.

Габо. Белинда напевает перед зеркалом. Когда она чувствует, что садовая калитка открывается снаружи, то замолкает. Так зритель понимает: эта женщина не немая, она просто отказывается разговаривать.

Роберто. Во время начальных титров можно сделать параллельный монтаж между Сидалией, покидающей школу, и Белиндой, надевающей платье. Когда Белинда заканчивает одеваться, Сидалия подходит к калитке. Так заметен контраст между мягкостью и податливостью Белинды, одетой как невеста, и непримиримой жесткостью Сидалии, что видно по ее одеянию и походке.

Габо. Меня беспокоит техническая проблема: как сделать «немоту» Белинды правдоподобной? Сидалия знает, что сестра не немая. Эту ситуацию нелегко разрешить как с актерской, так и с постановочной точки зрения.

Роберто. Сидалии так и не удалось добиться от сестры ни слова. Когда злится, Сидалия бьет ее и пинает, но Белинда не издает ни единого звука; самое большее – рычит… Вот тут для зрителя и наступит ясность: «Должно быть, она немая».

Сокорро. Но мы слышали, как она напевала, пока наряжалась.

Роберто. Тогда изменим.

Габо. Такую красивую сцену?

Роберто. Красивую, но недостаточно сильную. Если бы в тот первый момент она не говорила, не пела и не издавала никаких звуков, зритель, естественно, подумал бы: «Немая». И в определенный момент – паф! – большой сюрприз: Белинда начинает петь… Она не немая, просто прикидывается. В присутствии сестры.

Габо. Я, напротив, предлагаю сделать так: в этой начальной сцене перед зеркалом Белинда поет и разговаривает сама с собой, а когда приходит Сидалия, она замолкает. Более того, Сидалия относится к ней так, будто она немая.

Глория. Это «будто» имеет решающее значение. Сидалия разговаривает со своей сестрой, верно? И не обращается с ней так, будто Белинда еще и глухая.

Габо. Она знает, что Белинда не глухонемая.

Роберто. Зачем на этом сейчас останавливаться? Пока принципиальным является вопрос о платье и отношениях между двумя сестрами. Вот что нам предстоит объяснить, невозможно за одну сцену рассказать весь фильм.

Маркос. Трудно понять, почему Белинда отказывается разговаривать, а сестра принимает эту ситуацию. Сколько времени это может занять?

Роберто. Если зритель поверит, что Белинда немая, представьте себе красоту такой сцены: оставшись наедине с собой, Белинда садится за рояль, начинает играть… И запевает, как маленькая птичка! Это имеет гораздо большую драматическую силу, чем если бы мы с самого начала знали, что она не немая.

Глория. А мне нравится идея связать платье с пением. Когда Белинда надевает платье, с ней происходит глубокая трансформация: словно возвращается желание жить. Именно поэтому она поет.

Роберто. Платье должно ассоциироваться с элегантностью, чувственностью… Когда Белинда его надевает, преобладающими чувствами – для нее и для нас – становятся зрение и осязание, а не слух… Белинда смотрится в зеркало и начинает ласкать собственные руки, талию…

Виктория. Так более утонченно, но менее эффектно. Если бы Белинда начала напевать, одеваясь, можно было бы подумать: «Она примеряет праздничное платье или свадебный наряд»; и в эту идиллическую атмосферу врывается грозная Сидалия.

Роберто. Я настаиваю: молчание кажется мне более красноречивым, чем пение.

Габо. Оба варианта могут сработать. У первого, с молчанием, есть недостаток: он требует больше времени на разработку: более медленный ритм, более лирический тон… Альтернативу следует представить в контексте параллельного монтажа, когда Сидалия уходит из школы, приближается к дому… Кажется, я вижу женщину, идущую по улице, одетую в черное, защищающуюся от солнца зонтиком, как императрица Японии… Ах, вот образ, который я искал… Нужно еще раз взглянуть на фото.

Рейнальдо. Но разве императрица не защищалась от дождя?

Габо. Нет. От солнца. Дело в том, что я увидел не оригинальную фотографию, а черно-белую репродукцию, поэтому и запутался.

Сокорро. Слухи могли дойти до Сидалии через священника: «Соседи говорят, что постоянно слышат пение Белинды».

Габо. Кстати, чтобы скрыть от цензуры тему мастурбации, мы можем сделать Сидалию любовницей священника. Раз уж мы собираемся бороться с цензорами, давайте пойдем ва-банк.

Виктория. Соседи всё знают. Белинда поет, когда работает в саду.

Габо. Если соседи знают, как могут не знать сестра и священник? Тогда все вокруг должны знать.

Рейнальдо. Единственный ухоженный уголок дома – это сад. Из этого следует, что Белинда много поет.

Габо. Белинда… Белиса… Что-то это мне напоминает. «Любовь дона Перимплина и Белисы в их саду» – произведение Гарсиа Лорки, и, если присмотреться, история вполне в его духе: пара сумасшедших женщин, запертых в усадьбе, женщина, одетая в черное, пустынные улицы города, дома с белыми стенами…

Роберто. И пар от раскаленных камней… Настоящий ад. В некоторых городах Бразилии жара такая сильная, что, когда идет дождь, над мостовой поднимается пар.

Габо. Так и запишем: залитая солнцем улица, дождь, пар от луж… Пиши, Сокорро: «Сидалия идет по раскаленной улице, вымощенной булыжником… По обеим сторонам виднеются двухэтажные беленые дома… Только что прошел дождь, и от мокрой земли поднимается густой пар», – черт знает, откуда он там взялся, но это роскошный визуальный образ.

Сокорро. Сидалия перепрыгивает через лужи.

Габо. Или прямо по ним и шагает. Такую женщину лужами не испугать. Нам нужно создать персонажей.

Сокорро. Дождь прекратился, но она не удосужилась закрыть зонтик.

Габо. Мы упоминали, что Сидалия – учительница? Она преподает в школе при монастыре.

Рейнальдо. Когда мы впервые видим ее, она стоит у дверей школы, прощается с ученицами.

Роберто. Нет, не стоит, всё в движении: девушки выходят на солнце, она позади, раскрывает зонтик…

Габо. Таким образом, мы видим дорогу от школы до дома и дом снаружи. Сидалия входит в сад. Склейка. Мы в доме…

Роберто. Еще склейка. Белинда заканчивает одеваться. Мы видим довольно симпатичную женщину, одетую в очень красивую, хотя, возможно, немного старомодную одежду.

Сокорро. Белинда красивая. Похожа на мать.

Глория. Но грязная и растрепанная. Это же понятно, да?

Роберто. Она укладывает волосы перед зеркалом. А на стене, над сундуком, висит портрет матери.

Габо. Только не дагеротип, потому что на экране его почти не видно. Это должен быть отличный портрет маслом. А лучше два портрета: матери и отца. На стене в гостиной. Матери только короны не хватает – вылитая королева, а супруг одет в генеральскую форму.

Глория. Это единственные картины, оставшиеся в доме.

Маркос. Если Сидалия всегда уходит из школы в одно время и вообще крайне пунктуальная особа, как Белинда ухитряется проколоться?

Роберто. Потому что такой человек, как Белинда, не ходит с секундомером и не отмеряет минуты.

Рейнальдо. В этих деревнях не нужны ни хронометры, ни часы. Время узнаешь по звукам, доносящимся с улицы, по тени, отбрасываемой на землю, по ветерку, дующему в окно…

Габо. Что, если это первый раз, когда Белинда надевает платье?

Сесилия. Нет. Белинда – рецидивистка. Вот почему Сидалия так злится.

Габо. Почему тогда она не заперла платье и не спрятала ключ у себя на груди?

Сокорро. Сидалия уже повесила замок, но все без толку.

Габо. Ха-ха, Белинда вскрыла его! Что ж, проблема решена: мы сказали, что Сидалия уже не первый раз принимает меры, чтобы не дать сестре снова надеть платье. Вот почему Сидалия так злится: не только из-за платья, но и из-за замка.

Глория. Когда Сидалия входит в дом, Белинда поет, но за кадром. Мы не знаем, чей это голос.

Габо. Но мы еще не решили, поет ли она в первой сцене.

Роберто. По мне, лучше бы не пела.

Сокорро. Но идея, что платье, как и цветы, побуждает ее петь, хороша.

Габо. Нам придется снять оба варианта и посмотреть, что получится.

Виктория. На портрете мать – в знаменитом платье…

Габо. Важно это отметить. Есть сценаристы, которые пишут: «На ночном столике мы видим портрет отца, героически погибшего на войне, в мундире и с наградами полковника артиллерии…» Камера проходит там, в тени, останавливается на спящей девочке… а об отце мы ничего и не узнаем.

Роберто. А если Белинда надевает платье для своего отца?

Сокорро. Да, это может быть одной из ее фантазий…

Роберто. Она не помнит отца – знает только по портрету и по рассказам Сидалии, – но любит его. Поэтому проводит ритуал, предлагая себя в образе матери.

Рейнальдо. Когда умер отец, Белинде было три года. У нее могли остаться воспоминания, пусть и смутные.

Сокорро. Почему бы нам не вернуться к вступительной части? Мы сошлись на том, что Сидалия, увидев Белинду в платье, ее избивает.

Габо. Она бьет сестру из-за платья и замка. Так мы показываем отношения между ними. Но зритель еще не знает, что они сестры.

Рейнальдо. Эту информацию можно оставить на потом, когда Сидалия пойдет исповедоваться. Правда, теперь можно подумать, что речь идет об отношениях деспотичной дамы и ее горничной.

Габо. Этого я и боюсь. У зрителя не должно сложиться впечатления, что хозяйка в ярости из-за того, что горничная тайком примеряет ее тряпки.

Сокорро. Необходимо создать очень тонкий диалог, чтобы намекнуть, что эти две женщины – сестры.

Габо. Диалог? Между кем?

Рейнальдо. Монолог. Сидалии.

Сокорро. Разговор с самой собой. Тогда она может подойти к портрету матери и извиниться.

Маркос. Перед кем?

Сокорро. Перед матерью. За платье.

Габо. А что, если Сидалия втайне ненавидела свою мать?

Глория. Зачем тогда с такой любовью хранить платье?

Габо. Или с такой ненавистью. Платье таит очень сложную историю их взаимоотношений.

Роберто. Сидалия очень любила отца. Как и Белинда.

Габо. Вот в чем драма.

Сесилия. Дело не в том, что Сидалия ненавидит мать, а в том, что она ненавидит сестру, потому что та похожа на мать. Сидалия хотела бы быть на нее похожей – эти волосы, кожа, – а оказывается, что красоту матери унаследовала ее безумная сестра.

Маркос. И отягчающее обстоятельство состоит в том, что, по мнению Сидалии, Белинда убила свою мать. При родах.

Сесилия. Отец больше любил малютку еще и потому, что, по его словам, она была «вылитая мать».

Глория. И, кроме того, она поздний ребенок: старик видел в ней сироту и жалел ее.

Габо. Теперь картина ясна. Оскорбления Сидалии, когда она видит сестру в платье матери, должны быть чудовищными. В нормальных семьях такого не бывает. И дело не в Белинде, а в Сидалии.

Роберто. Сидалия не ненавидела свою мать: она ей завидовала. Платье – символ этой зависти. Оно олицетворяет жизненную силу и красоту, которых у Сидалии нет. Она всегда хотела иметь такое платье и надеть его в какой-то особенный момент своей жизни, но этот момент все не наступает.

Габо. Первая сцена должна закончиться тем, что Белинду привяжут к кровати. Связывая, Сидалия кричит на сестру из-за всякой ерунды, которая крутится у нее в голове. Так мы убьем двух зайцев: раскроем характер Сидалии и дадим информацию о семейных отношениях.

Рейнальдо. Сначала Сидалия встает перед Белиндой и приказывает: «Немедленно сними это платье!» А затем начинает оскорблять.

Габо. Это решает проблему раздевания Белинды. Она сама снимает платье. И в тот момент, когда кажется, что все в порядке… Сидалия взрывается.

Сокорро. А еще Белинда надевает кружевные перчатки.

Габо. И не снимает их. Сидалия связывает ее вот так, полуголую, но в перчатках. Какой образ! И пока Сидалия связывает ее и оскорбляет, Белинда смотрит на нее с ненавистью, не говоря ни слова. Мы уже имеем представление, что она не немая; теперь мы понимаем, что Сидалия тоже это знает. «Молчи, стерва, проглоти язык, если хочешь, но слушай меня внимательно!» Это очень напряженная ситуация. Зритель замер в ожидании. И что теперь? Как поддержать этот уровень?

Рейнальдо. Почему бы нам не оставить перчатки на вторую сцену насилия, когда платье будет порвано? И только перчатки останутся в целости.

Роберто. Сцены насилия – головная боль режиссеров. Снимать их непросто. Вот американцы мастера в этом деле.

Габо. То же самое тридцать лет назад говорили о романах: «Американцы мастера в этом деле».

Роберто. Я имею в виду, что на экране сложно показать драку между двумя женщинами.

Габо. Ясно, что нападает одна, а другая даже не пытается защититься…

Маркос. Зачем связывать Белинду? После избиения она может просто лежать в углу.

Габо. В связывании есть элемент безумия, причем с обеих сторон: Сидалия ведет себя как маньячка, а Белинда фактически лежит в смирительной рубашке.

Маркос. Но ведь потом Сидалии придется ее развязать. Почему? Когда?

Габо. Мы до сих пор не знаем, что будет дальше.

Сокорро. Следующая сцена очень спокойная: Сидалия молится в церкви или исповедуется. Она чувствует вину. И для нее это что-то очень серьезное, ведь она из тех, кто наказывает себя веригами.

Габо. Главная проблема этой истории в том, что мы можем легко потерять чувство меры… Как далеко вы зайдете, только до слез или до вериг?

Сокорро. Сидалия, возможно, и ненормальная, но она не потеряла связи с внешним миром. Нам это подходит, потому что позволяет выпустить ее из дома и визуально обогатить фильм.

Габо. Исповедь Сидалии нужна, чтобы объяснить, что Белинда – ее сестра и что Сидалия считает ее сумасшедшей.

Роберто. Не сумасшедшей, а одержимой. И она говорит об этом со священником: «Отец, вы верите, что из моей сестры можно изгнать нечистого?»

Габо. Да, Сидалия все рассказывает: «Отец, ей хуже, чем когда-либо. Только представьте, она сломала замок на сундуке и снова надела платье», а священник, знавший родителей, отвечает: «Твоя святая матушка, Царствие ей Небесное, говорила… А твой покойный отец, прежде чем запить – да простит его Бог, – всегда замечал, что ты и твоя сестренка…» В любом случае тут можно рассказать всю историю семьи.

Сокорро. Сидалия всегда выглядит жертвой.

Габо. Пожалуйста, Сокорро, не отправляй Сидалию в исповедальню! Пусть они разговаривают в движении, на ходу. В идеале они во время разговора должны кататься на карусели. Станет понятно, что там все сумасшедшие, и священник больше, чем его прихожане…

Сокорро. Я вижу сцену так: Сидалия молится на коленях, может быть едва сдерживая слезы, перед большим распятием… Мимо торопливо проходит священник, и Сидалия встает, догоняет его и говорит, что ей нужно поговорить с ним. Невозможно: он не может оказать ей помощь в эту минуту… Вот Сидалия и обрушивает на него свою историю по пути из ризницы к паперти.

Габо. Мне не нравится. Между моментом, когда Сидалия связала Белинду, и сценой в церкви могло пройти любое количество времени. Есть проблема непрерывности, понимаете? Идеальный переход может быть только от связанной Белинды к Сидалии в церкви: «Она сделала это снова, отец. Она сломала замок и снова надела платье». Диалог прерывается, торопливый, но полный информации. После этого, если хочешь, можно сделать тайм-аут для передачи общей атмосферы.

Сокорро. Чтобы освободить Белинду, можно прибегнуть к эллипсу: прошло несколько дней, все вернулось в привычный ритм.

Роберто. Нет. Сидалия просит священника поговорить с сестрой: «Она прислушается к вам, святой отец». Чего она действительно хочет, так это того, чтобы священник изгнал дьявола из Белинды.

Габо. И священник ее развязывает.

Сокорро. Сидалия ждет в церкви, пока священник закончит свои дела. Теперь оба идут к дому. «Поторопитесь, святой отец, Белинда совсем спятила». Они приходят, священник смотрит на Белинду, начинает читать молитвы и попутно ее развязывает. «Почему ты так ведешь себя со своей сестрой, которая тебе как мать? Зачем заставляешь ее страдать?»

Габо. Там может быть интенсивный монтаж. Сидалия связывает сестру. Склейка. Священник стучится в дверь дома. Склейка. Сидалия открывает дверь: «Хорошо, что вы пришли, святой отец! Белинда совсем обезумела!»

Сокорро. А кто сообщил священнику?

Маркос. Сидалия отправила ему сообщение. А почему бы нам не придать больше значения аптекарю? И не пустить в дом старую служанку, чтобы облегчить задачу?

Габо. Если бы Сидалия пошла за успокоительным прямо в аптеку, нам пришлось бы устранить священника.

Сокорро. Но священник здесь – ключевой персонаж.

Габо. Да, но нужно посмотреть, какое лечение хочет Сидалия для своей сестры: духовное или физическое.

Сокорро. Священник нежен с Белиндой, он знает ее с рождения, способен понять ее травмы. У Белинды не раз возникало искушение с ним поговорить.

Габо. Священник приходит в дом и у дверей приказывает Сидалии: «Оставайся снаружи. Я решу проблему».

Сокорро. Священник входит один и, развязывая Белинду, ее увещевает. Когда Белинда освобождается, она убегает и прячется.

Маркос. Или встает совершенно спокойно и остается там, неподвижная, как статуя.

Габо. Совершенно спокойно встает… И снова берет платье в руки!

Рейнальдо. Этого просто не может быть. Сидалия хранит платье под замком.

Габо. Нет. Она оставила его на сундуке или на стуле, потому что не смогла найти ключ. Он у Белинды. Итак, теперь она встает, аккуратно складывает платье, кладет его в сундук. Священник протягивает руку, чтобы она отдала ключ. Белинда достает его из тайника и передает священнику. Теперь все успокаиваются. Склейка. Белинда поет в саду…

Сокорро. Итак, с самым сложным фрагментом об истории семьи покончено… Теперь Сидалия направляется в аптеку.

Габо. С зонтиком. Обратите внимание: с тем, который защищает от солнца, а не от дождя.

Глория. Сидалия выходит из аптеки с флакончиком.

Маркос. Еще одна склейка. В саду напевает Белинда. Грядет ли новый скандал?

Сокорро. На Белинде цветочный венок.

Габо. Будьте осторожны: лучше приберечь эти образы напоследок. Надо показать, как Белинда постепенно сходит с ума.

Роберто. Передав ключ священнику, Белинда сдается, по крайней мере на какое-то время. Теперь нам предстоит увидеть развитие кризисной ситуации. Она ходит одна по дому и издает странные звуки, похожие на щебетание… Вдруг начинает петь. Она заново открывает себя – и вскоре чувствует желание снова надеть платье.

Габо. Нам нужна передышка, небольшая доза повседневной жизни.

Рейнальдо. Хоть и с оттенком безумия. А если так: Белинда в доме ставит цветы, которые только что собрала, в вазу и разговаривает с ними?

Сокорро. Так мы потеряем эффектный финал, когда она уходит из дома и принимается болтать.

Рейнальдо. Ну пускай тогда просто издает какие-то звуки. Говорит с цветами на птичьем языке.

Габо. Все знают, что Белинда разговаривает, но никто – даже зрители – не слышит ее речи до того момента, пока она не хватает нож и не бросается на сестру с криком: «Теперь ты за все ответишь, сука!»

Сокорро. Это когда?

Глория. Белинда не собирается убивать Сидалию.

Сокорро. Вернемся к домашней рутине. Сестры завтракают. Сидалия дает Белинде инструкции на день.

Дениз. Точно своей служанке.

Сокорро. Да, и говорит ей: «Белинда, прибери хорошенько в шкафу… И не забудь протереть полки…»

Габо. Белинда остается одна на весь день. Вот почему платье постоянно приходится запирать.

Элид. Белинда готовит, стирает, набирает воду из колодца…

Дениз. У них нет водопровода?

Сокорро. Это же деревня тридцатых. Там нет ни электричества, ни водопровода, ничего.

Габо. Белинда мастурбирует в ванной?

Сокорро. Нет. Она сделает это только в решающий момент, когда Сидалия застигнет ее врасплох и порвет платье.

Габо. Но такие, как она, мастурбируют не только в «решающий момент»…

Сокорро. Белинда обычно ласкает себя перед сном. Сестры спят в одной комнате. Сидалия видит, как Белинда трогает себя, елозит, вздыхает… Старшая возмущенно крестится.

Габо. Странно, что ей не пришло в голову повязать на запястье колокольчики.

Сокорро. Мы могли бы сделать даже более жуткую сцену: спящая Белинда и возбужденная Сидалия, трогающая ее грудь… Сцена кровосмесительного лесбиянства.

Габо. В Колумбии однажды показали по телевизору лесбийскую сцену – обе дамы были обнажены, – и разразился скандал, дошедший до правительства.

Сокорро. Скандалы нам не нужны. Можно просто аккуратно намекнуть.

Сесилия. Или показать как-то иначе. Например, Белинда только что искупалась, а Сидалия нежно расчесывает ей волосы и вообще обращается с ней очень ласково, как с ребенком, но при этом прикасается к ее телу и даже флиртует.

Габо. Хорошая линия: сначала драка, затем – ласки. И эти взаимоотношения совершенно не обязательно должны намекать на лесбийские чувства. Ведь Сидалия вырастила Белинду.

Сокорро. Она ей как мать. И вот Сидалия поправляет Белинде волосы, расчесывает… И предается воспоминаниям: «У тебя такие же волосы, как у моей мамы…»

Рейнальдо. Не «нашей», не «твоей», а именно «моей».

Сесилия. «Мама часто мыла голову яичным желтком. И ей нравилось, когда я ее расчесывала».

Габо. Белинда сидит очень спокойно и позволяет себя ласкать.

Маркос. Тем временем можно включить музыку.

Сокорро. В их деревне радио еще нет.

Маркос. Сидалия рассказывает сестре, какими были вечеринки, проходившие в доме еще до рождения Белинды.

Габо. Она описывает мать на одной из таких вечеринок в новом платье… В этих отношениях есть элемент рабства, мы не знаем его природу, но тайный подтекст – безумие.

Сокорро. Нельзя забывать, что Сидалия очень набожная, у нее случаются истерические припадки.

Габо. Мистическое безумие в кино показывают чаще, чем обычное. Более того, случай Сидалии не должен иметь отношения к религии.

Сокорро. Но Сидалия сексуально неудовлетворена, у нее никогда не было жениха, уже наступила менопауза, а отношений так и не было… Невозможно, чтобы в ней не осталось ни капли сексуальности.

Габо. Если кому и нужен муж, так это Белинде.

Сокорро. Думаю, с переходными сценами, изображением повседневности мы решили. Что дальше?

Сесилия. Ночная сцена. Белинда ласкает себя, и Сидалия слышит ее вздохи.

Маркос. И снова к священнику и в аптеку…

Сесилия. Наступает воскресенье, с рассветом Белинда одевается и сидит в гостиной, надеясь, что сестра отведет ее на мессу.

Рейнальдо. Белинда не должна выходить из дома. Тем более с согласия Сидалии.

Габо. Если Сидалия такая ярая католичка, то для нее будет величайшим грехом не отвести сестру на воскресную молитву.

Рейнальдо. Мы сможем вывести Белинду только тогда, когда она окончательно сойдет с ума и наденет свое платье.

Габо. Мы на середине фильма. Хватит множить узлы; пора их развязывать.

Сокорро. Если бы мы только могли найти еще одну впечатляющую сцену, чтобы прояснить отношения любви и ненависти, взаимную зависимость сестер!

Габо. А если так: Сидалия купает Белинду. Раньше она только расчесывала ей волосы. Теперь она ее купает, причесывает, одевает…

Сокорро. Наносит косметику и спрыскивает духами? Кажется, я уже вижу сцену: «Ой, какая милая у меня девочка получилась! Что за ушки…»

Сесилия. Пока она ее купает, Белинда ласкает грудь, низ живота… Сидалия бьет ее по рукам, ругает: «Это нехорошо… Красивые девушки себя не трогают».

Габо. А сама продолжает намыливать ее, тереть… Какой момент! Скажи мне правду, Сокорро: хочешь чего-нибудь более впечатляющего? Пятидесятилетняя сестра купает тридцатилетнюю сестренку… уже одного этого хватит на целый фильм! Белинда – кукла. И Сидалия упрекает ее в том, что она не хочет ей отвечать…

Сокорро. Но всегда ли Сидалия будет говорить?

Габо. Почему нет? Как и все мы, если нам позволяют.

Рейнальдо. Кажется, это важная сцена: ведь если Белинда умеет готовить и убирать дом, то почему она не может купаться самостоятельно? Единственный возможный ответ: потому что Сидалия ей не позволяет.

Габо. И никогда не позволяла. Сцена заканчивается так: Белинда уже вымыта, одета, надушена… но в фартуке, подает еду Сидалии.

Сокорро. А когда заканчивает ее обслуживать, садится за рояль и играет…

Рейнальдо. «Люби меня сильно, сладкая любовь моя…»[72]

Сокорро. Играет, но не поет.

Габо. Какой замечательный финал эпизода! Единственное, что сейчас нужно Сидалии, это сходить в ванную и помастурбировать.

Сокорро. Нет! Для тридцати минут с онанизмом перебор. Кроме того, я уже сказала: скандал мне не нужен.

Габо. Если уж решила, то надо идти до конца. Все равно вырежут.

Дениз. Я запуталась. Когда Сидалия идет в аптеку?

Виктория. Нужно еще раз проговорить общую канву.

Элид. Согласно моим заметкам, у нас есть три большие вступительные сцены. Во-первых, Сидалия выходит из школы, пока Белинда надевает платье, затем они дерутся и Сидалия привязывает сестру к кровати. Во-вторых, диалог Сидалии и священника, после которого святой отец освобождает Белинду. И в-третьих, так называемые моменты повседневной жизни, которые начинаются с купания и расчесывания Белинды и заканчиваются тем, что она подает Сидалии еду и играет на рояле.

Сокорро. Это стержень повествования. Детали могут отличаться.

Дениз. А что потом?

Сокорро. Мы уже показали болезненную сексуальность Сидалии. Я думаю, теперь нам следует рассказать о скрытом эротизме Белинды.

Роберто. Это правда. Мы этого еще не видели.

Сокорро. Сейчас покажем. Ночь. Сестры спят или кажутся спящими, и мы видим, что Сидалия не спит: ее внимание привлекает шум на другой кровати. Белинда дышит все чаще, пока не достигает экстаза.

Габо. Сидалия понимает, что сестра мастурбирует. И тогда начинает плакать. Тихо, но безутешно. Слезы ручьем, она уже буквально залита слезами, но кусает губы и не говорит ни слова.

Сокорро. В этот момент Сидалия и не думает ругать Белинду или бить ее. Она как будто признает, что сестра имеет право хотя бы на толику частной жизни.

Габо. Единственное, что злит Сидалию, – платье матери.

Роберто. Если они спят в одной комнате, им не обязательно спать на разных кроватях.

Сокорро. Сидалия спит на большой кровати с балдахином. Белинда – рядом, но на кровати поменьше.

Габо. Сокорро, в какой-то момент нам придется проанализировать эту историю с опорой на общий контекст. Нужно как следует представить себе сельскую аристократию, разорившийся класс, находящийся в упадке. Пока информации достаточно. Теперь можно работать над финалом. Осталось плюс-минус десять минут. Нужно создать цельный фильм со вступлением, кульминацией и финалом. И еще: пусть это будет шедевр, иначе не стоит и пытаться.

Сокорро. Да, пора переходить к кульминации. Сидалия снова видит Белинду в платье, начинается драка, потому что на этот раз сестра дает отпор. На самом деле Белинда сильнее Сидалии, поэтому она ее толкает, трясет, и в определенный момент старшая валится с ног, ударяется головой о ножку рояля и замирает. Белинда думает, что сестра потеряла сознание, но на самом деле…

Габо. Она мертва? Я думал, что только после драки Белинда открывает сундук и снова надевает платье.

Сокорро. А кто тогда будет его рвать?

Габо. Платье? Никто. С драматургической точки зрения гораздо лучше, если Белинда оденется, выйдет на улицу и начнет вести себя как сумасшедшая лишь после смерти сестры.

Сокорро. Ну, платье не порвано, а залатано… Может быть, Сидалия чинит платье в предыдущей сцене – в один из тех переходных моментов, которые мы назвали повседневными, хотя впоследствии они весьма усложнились… Она порвала его во время первой драки.

Элид. Сидалия сказала Белинде: «Сними его!» – и резко потянула за рукав.

Габо. Вот как могла бы начаться последняя часть: с перехода от молчаливого плача Сидалии во время сцены мастурбации к ее сосредоточенной работе над починкой платья на следующий день. Сидалия шьет, а Белинда тем временем сидит за инструментом.

Сокорро. Но мы уже видели подобную структуру: Сидалия ест, Белинда играет…

Габо. Мы видели это две-три сцены назад…

Маркос. Они могут слушать радиопостановку.

Сокорро. В тридцатых?

Габо. Сокорро, ты можешь сдвинуть время действия, как тебе захочется. Идея мыльной оперы неплоха: сестры вышивают, проникнувшись сентиментальной атмосферой мелодрамы. Мы уже знаем, что это лишь затишье перед бурей. Так и должно быть, если мы хотим остаться верными нашим анархистским принципам.

Сокорро. Отмотаем немного вперед. Когда Сидалия заканчивает есть, а Белинда – играть на пианино (в первый раз), обе сидят в гостиной: Сидалия чинит платье, Белинда вяжет.

Элид. Такой покой подозрителен.

Сокорро. Что, если мы посмотрим на ночь мастурбации под другим углом? Сидалия долго плакала и теперь проснулась. Белинда крепко спит. Сидалия встает, зажигает лампу, достает из сундука платье и начинает его зашивать.

Роберто. Если мы узнаем, как быстро Сидалия пришла в себя, сцена потеряет драматическую силу.

Габо. После такого момента нужен монтаж, переходная сцена. Казалось, Сидалия не способна плакать, но мы видим, как она льет слезы. Очень напряженный момент. Теперь нам нужна пауза; нам, а не ей. Я говорю не о драматургических законах, а о повествовательных хитростях: когда достигаешь очень высокой точки, откуда невозможно продолжать восхождение, лучшее, что можно сделать, – это начать заново, снова пройти от подножия к вершине.

Сокорро. Можно сделать склейку: наутро или на рассвете следующего дня Сидалия шьет платье… Таким образом, мы намекали бы на ее частую бессонницу.

Габо. Ночные сцены не допускают таких градаций, знаешь ли… Если сделать переход от одной ночной сцены к другой, зритель подумает, что это одна и та же ночь.

Роберто. На следующее утро. В воскресенье.

Габо. Секундочку. Если мы признаём необходимость порвать и починить платье, то это потому, что оно нам нужно цельным для финальной сцены, когда Белинда с криком выходит на улицу. Хорошо, допустим, платье мы латаем. Но эта починка придает дополнительный смысл, вносит элемент примирения, которого мы не предвидели. Теперь между сестрами мир. Сидалия зашивает платье на глазах у Белинды, как будто обе страдают приступом амнезии, словно платье и эти дыры на нем ничего им не напоминают. Любопытно. Сейчас становится понятно, что так повторяется уже пятнадцать – двадцать лет… Цикл никогда не заканчивается.

Сокорро. Но до разорванного платья доходит впервые.

Габо. Вот почему мы снимаем фильм. Среди всех одинаковых циклов нам важен конкретно этот, потому что именно в нем все меняется.

Роберто. Забавно, но сестры ругаются из-за платья по разным причинам. Сидалия любит его как реликвию, а Белинда…

Габо. Сидалия хочет, чтобы оно мирно хранилось как память, а Белинда – чтобы его носили, чтобы оно жило… Если бы мы этого не знали, то не узнали бы, что делать с треклятым платьем.

Сокорро. Сидалия рвет платье в приступе слепой ярости. Она считает, что и тут есть вина Белинды.

Габо. Теперь, пока Сидалия его латает, Белинда играет на пианино. В этом мире скрытого насилия внезапно воцаряется гармония.

Сокорро. Белинда играет на пианино, но поглядывает на платье.

Габо. Нужно сохранять последовательность: откуда берется эта сцена и к чему ведет? Предыдущая сцена – плачущая Сидалия. Сквозь ее безмолвный плач могли прозвучать первые ноты фортепиано… Они усиливают драматизм ситуации, и мы вскоре понимаем, что это не простой «музыкальный комментарий», а предвестник будущей сцены. Так лучше с повествовательной точки зрения. Итак, с Сидалией покончено. Хорошо. Теперь Белинда. Великолепное утро, солнечный свет проникает в окно, она играет на инструменте… Камера движется, мы видим Сидалию за шитьем. Вот и все.

Сокорро. Можем ли мы перейти на этот план через растворение?[73]

Габо. Музыка начинается в предыдущем кадре и достигает полной громкости в новой сцене. Кстати, это еще и саундтрек. Что касается кадра, здесь нужно быть осторожным, поскольку у технических ресурсов тоже есть своя грамматика. Вот почему я за то, чтобы сценаристы учились монтировать. Я так и сделал, когда учился киноискусству. Можем поговорить об этом позже, если захотите.

Сокорро. И всего через несколько минут после этой идиллической сцены Белинда убьет сестру?

Габо. Убьет, но не самым жестоким образом.

Дениз. Сидалия может умереть от отравления. От лекарства Белинды.

Габо. Передозировка лауданумом… Но как он туда попал?

Маноло. И как Белинда дает его Сидалии?

Габо. Белинда занимается готовкой. Может подмешать немножко в суп.

Сокорро. Изначально я хотела, чтобы Сидалия рассказала о приступах возбуждения Белинды священнику, а тот направил ее к аптекарю. Но теперь я думаю, что аптекарь лишний. Священник сам может дать Сидалии пузырек с лекарством.

Габо. Или лекарство уже было в доме. Когда Сидалия связывает Белинду в конце первого эпизода, она идет на кухню, достает пузырек и заставляет Белинду проглотить чайную ложку. Таким образом зритель понимает, где находится лекарство. Когда приходит священник, Белинда уже под действием успокоительного. Так продюсерам не придется тратиться на аптекаря.

Дениз. А что насчет дозы? Нужно показать, что передозировка может быть фатальной.

Габо. Сидалия очень осторожно цедит на ложку несколько капель: одну, две, три…

Сокорро. Или священник, приехав и увидев ошалелую Белинду, спрашивает Сидалию: «Ты дала ей лекарство? Сколько капель?»

Габо. И вот Белинда, видя, что Сидалия не в себе, заставляет ее проглотить немного лауданума, та сопротивляется, ведь это очень горькое вещество…

Сокорро. А как зритель узнает, что это лауданум?

Габо. Знать не нужно. Когда я хочу отравить персонаж, я отравляю его лауданумом, но не потому, что он смертоноснее других ядов, а потому, что у него очень красивое название – лауданум. О мышьяке много говорят, но его действие не молниеносное, а кумулятивное. Мышьяк – яд для полнометражных фильмов.

Сокорро. Сидалия обычно каждый день в одно и то же время пьет чай с эпазотом[74]. Это настой, обладающий слабительными свойствами. Сидалия все еще в полуобморочном состоянии, поэтому Белинда сама готовит ей чай.

Габо. Белинда внезапно теряет терпение и, увидев, как сестра инстинктивно выплевывает лекарство, заставляет ее открыть рот и вливает в нее полфлакона лауданума. И отправляет Сидалию в ад.

Сокорро. Ясно ли, что Сидалия теряет сознание, когда видит, что порвала платье? Вот почему она падает в обморок, а Белинда думает, что ей поможет лекарство.

Габо. Стало быть, платье не рвется во время первой ссоры. Когда Сидалия приказала Белинде снять его, Белинда сама его снимает. Так их отношения раскрываются намного лучше.

Рейнальдо. Мне понравилась идея связать в монтаже платье с мастурбацией. Так можно сделать, потому что Сидалия зашивает платье как раз после той ночи.

Габо. На платье уже могут быть дырки и заплатки. Сцена нужна.

Сокорро. На этот раз Сидалия случайно порвет ворот. Еще одна заплатка для бедного костюмчика.

Рейнальдо. А я думаю, штопать платье должна Белинда, а не Сидалия.

Сокорро. То есть она должна шить, а не играть на пианино?

Рейнальдо. Да, Белинда зашивает платье под пристальным наблюдением Сидалии. Это как наказание или классная работа: учитель наблюдает, проверяет, оценивает…

Габо. Тогда переход должен быть совсем другим: от плачущей Сидалии к школе. Так мы покажем зрителю, что Белинда теперь одна в доме.

Сокорро. Предается своему ритуалу.

Рейнальдо. Значит, в первой сцене не обязательно показывать школу – просто Сидалия идет по дороге.

Габо. Нет, сначала мы видим, как она выходит из школы, а затем показываем ее в классе. То же событие, но другое кадрирование.

Роберто. Перед ней – сцена шитья, а затем сцена в ванной, которой мы завершим эпизод с купанием.

Габо. Сокорро, вот теперь можно использовать растворение. Сидалия лежит и плачет. Затемнение. Сидалия в школе, преподает. Совершенно другой мир. Примирение уже произошло раньше, когда Сидалия купала Белинду и расчесывала ей волосы. Сейчас история повторяется. Сидалия в школе. Белинда дома, надевает платье. Два параллельных сюжета…

Сокорро. В школе прозвенел звонок. Вскоре мы видим, как Сидалия приближается к дому.

Габо. Сидалия больше не боится, что Белинда вытащит платье из сундука, потому что теперь она носит ключ с собой.

Маркос. Прячет на груди, этакая греховная аллюзия.

Габо. Но теперь Белинда взламывает замок.

Сокорро. Не смогла удержаться.

Маркос. Она знает, что поставлено на карту, но ей все равно.

Рейнальдо. Она отчаянно стремится надеть платье.

Габо. Ее возбуждение сродни сексуальному. Потом приходят слезы и сожаление, но никто не думает о последствиях: Белинда – что ее застанут врасплох, Сидалия – что ее вот-вот убьют.

Рейнальдо. Почему бы нам и здесь не сделать параллельный монтаж? Сидалия ведет урок, Белинда взламывает замок, Сидалия заканчивает занятия, Белинда одевается…

Роберто. Сейчас важно создать контраст. Например: Сидалия учит детей обращаться со столовыми приборами.

Глория. Так и делают в школах при монастыре; по крайней мере, с теми учениками, кто там живет.

Роберто. Я о том же. Как раз в такой школе меня учили завязывать шнурки.

Маркос. И что мы получим от столовых приборов?

Роберто. Как я и сказал: создадим контраст. Пока Сидалия учит пользоваться столовыми приборами – а это настоящий ритуал, – Белинда не может найти, чем открыть замок, идет на кухню, перебирает столовые приборы и хватает нож…

Сесилия. Очень избито. Я бы предпочла связать Сидалию с музыкой. Пускай она проводит занятия по сольфеджио.

Рейнальдо. Придумал: когда мы показываем заплаканное лицо Сидалии – я имею в виду предыдущую сцену, – при помощи растворения мы делаем переход к детскому хору. Ангельская музыка. Склейка. Видно, как Сидалия руководит хором в школе. Склейка. Белинда в отчаянии пытается открыть замок.

Сокорро. Сидалия за фортепиано, аккомпанируя детскому хору, находится в состоянии экстаза.

Габо. Пусть дети будут одеты как маленькие ангелочки. С крыльями и всем остальным.

Сокорро. С крыльями, нимбами и бантиками… Репетируют какие-то песни на Пасху.

Габо. Что мне больше всего здесь нравится, так это целомудренность, с которой мы рассказываем историю, самую извращенную историю, которую только можно себе представить.

Рейнальдо. Когда Мелвилл закончил «Моби Дика», он сказал: «Я написал злую книгу, но чувствую себя невинным, как агнец».

Сокорро. Как чудесен этот хор маленьких мальчиков и девочек, одетых в белое, парящих, как ангелочки, на небесном фоне!

Габо. Если бы школьная сцена не давала такого визуального эффекта, возможно, ее не стоило бы и создавать. Чтобы просто сказать, что Сидалии нет дома, не стоило тратить столько времени.

Сокорро. Белинда надевает платье в полной тишине. В школе поют ангелочки, а здесь, в комнате, мертвая тишина.

Габо. История стала симметричной. Нужно вернуться к началу, чтобы понять, как закончить.

Элид. Меня не убеждает мысль об обмороке.

Сокорро. Когда Сидалия случайно порвала платье?

Габо. Для нее это шок. Преимущество сцены состоит в том, что она показывает, насколько Сидалия привязана к платью. Она не может вынести мысли, что порвала его. Сидалия не может себя простить. Вот почему у нее случается истерический припадок и она падает в обморок.

Рейнальдо. Повредить платье – все равно что повредить самой себе.

Сокорро. Опоив сестру, Белинда запирается в другой комнате, чтобы зашить платье.

Роберто. На это нет времени.

Габо. А надо найти. Это финал, и он заслуживает такого же внимания, как и первая часть.

Элид. А что с Сидалией? Она спит, без сознания или уже мертва?

Габо. Белинда дала ей микстуру как лекарство. Она хочет не причинить ей вред, а, наоборот, помочь. Белинда делает с Сидалией то же, что Сидалия с ней: пытается вылечить.

Рейнальдо. Это и имелось в виду с самого начала? Ладно, не важно. Мы должны показать, как одевается Белинда, весь ритуал преображения.

Габо. Который не видели в первый раз. Белинда уже была в платье, когда пришла сестра.

Роберто. Думаю, это появлялось в параллельном монтаже: Сидалия выходит из школы, Белинда одевается. Лучше показать все в начале.

Сокорро. А я бы оставила эту церемонию напоследок, потому что она тесно связана с кульминацией.

Роберто. Церемония в начале придаст платью его истинную ценность. Если мы увидим платье только тогда, когда Белинда его уже надела, оно потеряет свое значение.

Дениз. Но ведь не обязательно показывать обряд целиком.

Габо. Да, я думаю, дело за монтажом. Первый раз, когда Белинда начинает одеваться, мы переходим к Сидалии. Меняем кадры, и, когда Сидалия входит в комнату, Белинда уже одета. Теперь попробуем наоборот: мы видим целиком начало или полностью финал, без склеек. Можно сказать, что в первый раз мы рассказываем последовательность событий с точки зрения Сидалии, а второй – с точки зрения Белинды.

Сокорро. В первый раз Сидалия нападает на Белинду, а во второй, как говорит Рейнальдо, Сидалия нападает на себя, разрывая платье.

Габо. Следует особо подчеркнуть медицинский фактор. Когда Сидалия связывает Белинду, она идет за лекарством, чтобы успокоить ее, и дает ей выпить чайную ложку. При этом очень внимательно считает капли. «Открой ротик, – говорит она сестре, как маленькому ребенку, – выпей капли». Теперь, во второй раз, когда Белинда видит Сидалию без чувств, она делает то же самое: наливает в ложку две, три, пять капель… Но, когда она видит, что Сидалия, не приходя толком в сознание, отвергает их, Белинда хватает флакон и вливает его сестре в глотку. Та умирает. Тогда Белинда запирается на чердаке или в другой комнате и принимается спокойно зашивать платье.

Элид. Есть что-то жестокое или абсурдное в том, чтобы заставить потерявшего сознание человека проглотить капли.

Сокорро. Вкус первых капель очень сильный – если продолжать думать о лаудануме, – и Сидалия реагирует, приходит в себя и сплевывает. Тогда Белинда с теми же аргументами, которые она столько раз слышала от Сидалии: «Давай, не капризничай, прими лекарство», вливает в нее убойную дозу. Не обязательно весь флакон – достаточно слегка переборщить, и все, прощай, Сидалия.

Габо. Закончив с платьем, Белинда извлекает вещи из сундука, из шкафов: шляпы, перчатки, вуали… Вещи, которые мы видим на портрете матери, хотя и не те же самые. Собираясь выйти на улицу, Белинда проходит перед картиной и сравнивает себя с матерью: анфас, профиль… Удовлетворенно улыбается. Сходство поразительное. Теперь можно перейти к концу, к обязательной сцене, которую все ждут: Белинда выходит на улицу, одетая как сумасшедшая, и начинает без умолку болтать.

Роберто. И говорит все, что приходит на ум. Любую чепуху.

Габо. Или стихи.

Маркос. Или песни. Те самые, которые, по словам Сидалии, пела ее мать.

Сокорро. Да, Белинда чувствует, что она – инкарнация матери… Возможно, именно поэтому она одержима своим отцом. Поэтому начинает произносить патриотическую речь, призывать народ к борьбе с врагами, которые уже на пути в деревню. Мне хотелось бы закончить такой сценой.

Габо. А цветы? Мы потеряли их по дороге.

Глория. А Сидалия? Она умерла?

Габо. Не обязательно давать четкий ответ. Главное, должно быть ясно, что Белинда считает ее мертвой.

Сокорро. Мы еще не слышали пения Белинды в саду.

Габо. Это не обязательно. Но попытайся спасти цветы, даже если она ухаживает за ними молча.

Роберто. Болтовня Белинды абсолютно бессвязная, это просто набор звуков.

Габо. Так я и понимаю поэзию: это текст, связанный лишь ценностью самих слов.

Роберто. Белинда не сравнивает себя с матерью, когда одевается, но берет портрет за образец. Он отражается в зеркале, стоит перед зеркалом так, что…

Габо. Хочется воскликнуть: «Бедный оператор!»

Сокорро. Что еще осталось? Разъяснить с самого начала о дозе лауданума.

Маркос. Мы сумели уложиться в полчаса?

Габо. Думаю, сумели, но надо проверить. Пока ты можешь измерить это только по сердцебиению. Подсчитываешь пульс во время читки сцен, и примерно понимаешь, сколько они длятся.

Роберто. Это медленный фильм.

Габо. И притом очень атмосферный. Пересказать его невозможно. Надо увидеть. Более того, он еще и очень актерский: все зависит от актрис.

Сокорро. И от финала с той сумасшедшей, которая выходит на улицу и безостановочно разговаривает.

Габо. Впервые в жизни. Соседи, высунувшиеся из окон, и зеваки, окружающие ее посреди улицы… Хороший финал. Мы заслуживаем аплодисментов за то, что уложили в полчаса сюжет Сокорро.

Сокорро. И даже показали фрагменты из прошлого.

Габо. Все так. И без единого флешбэка. Нам удалось втиснуть в тридцать минут – которые я смею назвать роскошными – четырехчасовую историю со всеми чертами старомодной мелодрамы. Над чем смеетесь? Разве это не так?