1993 год

За углом нашей малосемейки, под общими балконами стал появляться странный мусор. Полиэтиленовые пакеты, заполненные и слепленные изнутри чем-то жёлтым. Я не мог понять, что это такое.

Мой сосед по квартире и коллега по институту Каськов, объяснил:

– Это токсикоманы. Они дышат клеем через пакеты.

– Зачем? – удивился я, потому что никогда раньше о таком не слышал.

– У них такая мания, нюхают клей, чтобы вызвать галлюцинации или получить какое-то удовольствие от дурмана… не знаю, не пробовал ни разу! Мне это не интересно! – чудак Каськов оправдывался, будто я стал бы его в этом подозревать.

Да кто вообще осмелится такое делать? У этого клея такой ядовитый, разъедающий запах. Им же легко отравиться. Мне стало противно от всего этого. Раньше к нашему дому никогда не приходили подобные маргиналы, а теперь они разгуливали всюду.

Мне представлялись уродливые исхудалые торчки, давно потерявшие в жизни всякий смысл. И как же я удивился, когда увидел школьников, идущих к углу нашей малосемейки. Подростки лет двенадцати-тринадцати. Да, шпанята по виду, я бы от них чего угодно ожидал, но не такого.

Чего выдумали – клеем дышать!

– Это вы токсикоманы?! – вскрикнул я. – Даже не смейте там делать эту гадость!

Самый мелкий пацан, с шапкой на глазах, обернулся и показал мне средний палец. Я не знал, что это значит, но выглядело оскорбительно. Совсем обнаглели! И куда смотрят их родители и учителя? Куда смотрит милиция или наш комендант хотя бы?

У нас в подъезде, в отдельном помещении сидела специальная старушка, которая должна была следить за порядком в доме и во дворе. Я никогда к ней не обращался и, кажется, время пришло.

Комната консьержа находилась на первом этаже рядом с лифтом. Дверь и прозрачное окно. За ним сидела наша старушка, склонившись над газетой. Я видел её громадные очки в роговой оправе, седую голову и мохнатый пучок волос.

Раньше она активно участвовала в жизни малосемейки. Ничего не могло проскочить мимо её носа, но в последние годы старушка и не высовывалась из своей «будки». Только вглядывалась в лица, когда кто-то заходил в подъезд и что-то писала в свой толстый журнал.

Но когда я подбежал к окну, она и голову не подняла. Я всё время путал, как её зовут, поэтому не здороваясь перешёл к делу:

– Там пацаны за домом нюхают клей. Сообщите в милицию, пожалуйста!

Консьержка не двинулась. Я не думал, что она стала глуховата, а сразу догадался: здесь всё куда хуже. Чуть присев, я заглянул в её лицо и понял, что был прав – старушка умерла на своём рабочем месте. У всех на виду, но в одиночестве.

Наблюдая, как смерть исказила её черты, я сразу забыл о шпанятах-токсикоманах. Передо мной было напоминание, что все мы однажды умрём.

Её глаза всегда сверкали из-под очков въедливым блеском, а теперь его сменила туманная слепота. Лицо обесцветилось. Губы съежились, обнажив жёлтые лошадиные зубы.

Из радиоприёмника на её столе доносилась неуместно весёлая песня.

Я поднялся к своему соседу Каськову. У него в квартире был телефон, мы вызвали милицию и скорую помощь. Нашу единственную бессменную консьержку увезли. Комната на первом этаже опустела. Дверь так и оставили открытой.

Прежде чем запереть комнату, мы с Каськовым, сами не зная зачем, начали всё там осматривать.

– Да у неё даже телефон не работал, гудков нет! – мой сосед протянул мне трубку.

Я послушал – и правда тихо. Тут же нашлась квитанция – телефон два месяца назад отключили за неуплату. Потом мы заглянули в её журнал: последняя сотня страниц была исписана не пойми чем. Я думал, что это почерк такой неразборчивый. Но пару лет назад консьержка писала вполне нормально: имена, даты, всё можно было разобрать, а потом пошли просто закорючки и чёрточки.

И нам стало ясно, что старушка в последние годы только делала вид, что работает на должности коменданта. Она получала зарплату, а по факту жила в консьержном помещении.

Там стояла старая деревянная кровать, с подушкой и одеялом, был уголок, вроде кухни с электрической плиткой, чайником и кастрюлей. Старуха давно тут обжилась. Может ей просто некуда было пойти?

– Когда будет собрание, я выступлю за отмену должности коменданта, – заявил Каськов. – Зачем зря платить деньги? И так зарплату задерживают. А это помещение можно использовать как-нибудь по-другому. Хранить какие-нибудь свои вещи.

Я напомнил соседу, что в нашем доме почти двести квартир. Как делить на всех такую комнатушку?

– Ну, ключи нам оставили, правильно? – Каськов погремел связкой. – А сейчас мы с тобой тут приберёмся и попробуем претендовать на помещение. Сейчас же всё можно приватизировать!

Мне показалось это циничным. Бедную старуху только-только вынесли, а мой хваткий товарищ уже строит план, как бы оттяпать себе общественную комнату.

Но я подумал, что помещение правда стоит убрать: вынести вонючее тряпьё, вещи, которым тут неположенное быть, выкинуть старый журнал с галиматьёй. Всё это казалось чужим позорным секретом. Вряд ли «наша уважаемая консьержка» захотела бы, чтобы о ней осталась недобрая память.

Мы вынесли уже почти всё, когда я сдёрнул ковёр с пола и увидел, что сквозь доски проросли какие-то растения.

То ли желтоватые сорняки, то ли корни пролезли в щель между половицами.

Я попытался выдернуть особо толстый отросток, но у меня ничего не вышло. Он слишком крепко сидел в полу. Я присмотрелся внимательнее и мне показалось, что это напоминает человеческий палец с пустым ногтевым ложе. Тонкий, длинный, будто женский.

И ощущение у меня было такое, словно я потянул кого-то за пальцы. Я испугался и немедленно сказал об этом Каськову. Там что-то спрятано под досками!

Он наклонился к самому полу, посмотрел в упор успокоил меня:

– Ты что? Какие пальцы? Это корни деревьев проросли через пол. Хотя вот этот один… похож на палец!

Каськов тоже попытался выдернуть растения, но и у него не получилось. На этом мы закончили. Мой сосед закрыл дверь и взял ключи себе, сказал, что, когда шум утихнет, подумаем, что делать с комнатой.

Но решать в одиночку ему не дали. Мы вместе с Каськовым ходили на работу и следующим утром нас у подъезда встретил наш активист Иванов. Он видел, что мы вчера выносили хлам из консьержного помещения и поинтересовался чего мы задумали? Уж не решили присвоить себе общую комнату? А ключи куда девали?

Нам пришлось заговаривать ему зубы. Сказали, что бабушка развела в комнате позорный бардак.

Мы пока не опаздывали в институт и решили показать Иванову, как вчера прибрались. Привели его к комнате, Каськов открыл, а там всё в чёрной липкой плесени! Мне сначала показалось, что стены и потолок вымазали сажей, но приглядевшись понял, что это живой грибок.

– Что это такое? – Иванов брезгливо сморщился.

– Вчера этого не было! Ни одной чёрной точки на обоях! – сказал мой сосед и коллега. – И откуда за одну ночь тут взялось столько плесени?

Иванов скривился и выпалил:

– Чудовищно! Сюда надо позвать санэпидемстанцию, чтобы всё обработали. А пока закройте комнату… И лучше завесить окно, чтобы никто этого не видел.

Каськов без сожаления вручил нашему активисту ключи:

– На, занимайся! Нам на работу пора.

Приятель взял меня под руку и потянул на выход.

После рабочего дня, мы с Каськовым увидели, что окно в комнату консьержа с противоположной стороны закрыто чёрной тканью, а дверь туда закрыта.

Я обрадовался, думая, что это уже не моя забота. Слышать больше ничего не хотел об этой комнате.

***

Прошло много дней. Я успел привыкнуть, что на первом этаже рядом с лифтом закрытая дверь и стекло с чёрной занавеской. Никакая старушка больше не следила за мной любопытными глазами, и я перестал поворачиваться в ту сторону до той поры, пока из комнаты не послышался скрежет.

Так скрипят деревянные доски, когда трутся друг об друга. В следующий раз из консьержного помещения прозвучал деревянный хруст. Там будто ломали пол.

Я осмелился проверить, что там такое, дёрнул замусоленную ручку, но дверь оказалась закрыта! Скрежетали старые гвозди, ломались и с шумом раскидывались половицы.

«Желтоватый палец… – вспомнил я. – Там кто-то есть! Хорошо, что мы заперли комнату».

Как раз недавно по телевизору показывали одну из новомодных передач о полтергейсте. Вдруг и у нас завелось что-то похожее?

Хорошо бы эту дверь больше никто никогда не открывал…

Всякий раз, ожидая лифт, я слышал что-нибудь странное. Однажды в закрытой комнате разнёсся тонкий, сверлящий голос:

«Здравствуйте… Здравствуйте… Вы из… Вы из… куда?..», – какая-то женщина старательно выговаривала слова, строила фразы, будто сама с собой упражнялась в разговорной речи.

Мне стало не по себе, я не дождался лифта, а побежал по лестнице. С тех пор так и ходил пешком, чтобы не стоять у закрытой комнаты.

И в одну ночь случилось ужасное. Накануне вечером ко мне в дверь позвонили. Было поздно. Я уже готовился ко сну и вдруг звонят, видимо срочное дело.

Это оказался Каськов.

– У нас что новая консьержка? – он был у кого-то в гостях и только вернулся домой.

– Не знаю, – ответил я. – Вроде бы нет.

– А я сейчас зашёл в подъезд, и кто-то спросил меня из окошка какая у меня квартира, – медленно проговорил сосед. – Я назвал номер, а потом подошёл поздороваться. Дверь была немного открыта, но в комнате темнота, тишина. Может мне послышалось?

Я стиснул зубы, чтобы не проговориться о своих подозрениях. Не хотелось обсуждать такое на сон грядущий. Но мне всё равно не спалось после того разговора. В нашей малосемейке были тонкие стены, я слышал, как храпит мой сосед и завидовал, что он так легко бросил думать о страшном голосе из пустой комнаты и высыпается перед работой.

Однако лучше бы Каськов был мнительным, как и я…

В пустом коридоре прозвучал топот. Шаги были складными, как стук маятника старинных часов. Твёрдые каблуки прогремели так близко и смолкли, не дойдя до моей квартиры.

«Тук-тук-тук», – стучали не в мою, а в соседнюю дверь. В квартиру Каськова. Я высунулся, чтобы возмутиться: какого чёрта? Полночь! Люди спят, а вы расшумелись на всю общагу!

Но я слова не смог произнести, когда увидел ту, кто стучалась к моему соседу.

У неё было всё от женщины, кроме лица… Она была и одета как женщина: синее платье в белый кружок из дешёвого ателье, чёрные лаковые туфли. Ростом выше меня, руки и ноги излишне тонкие, мышцы неразвиты, как у детей. Но лицо совсем не человеческое: два чёрных провала вместо глаз и рот такой же чёрный круг, только наполненный острыми серебристыми зубами. И они двигались, будто вращались, то в одну, то в другую сторону!

Я глянул на неё всего лишь раз и тут же скрылся обратно в квартиру, а пугало с зубами-пилами продолжало стучать в дверь Каськова.

Я молился, чтобы он не открыл ей. Но он проснулся, встал и даже не спросил: «Кто там?».

Его крик пронзил уши. Закипела драка и по характеру воплей, было понятно кто кого… Моего соседа били, кидали в стены и рвали. Слышался визг железных зубьев и летели брызги.

Я сидел на полу, сжимал лицо в холодных ладонях. И вдруг борьба стихла. Только стук каблуков за стенкой и гул, словно комнату заполонил рой насекомых.

Потом пугало снова пронеслось топотом по коридору. Она ушла. На этаже заскрипели двери. Люди, встревоженные шумом, вышли из своих квартир, желая узнать, что произошло. Вышел и я.

Дверь в квартиру Каськова была чуть прикрыта, а за ней чернота. Пол, стены, потолок, густо покрывала плесень. Её споры плавали в воздухе, как дым.

Каськов лежал на полу. Он был как разбитая ваза. Правая рука валялась отдельно от тела, на левой не хватало кисти. Голова свёрнута набок, из плеча торчала кость. Ноги сломаны так, что колени вывернулись в противоположные стороны. Из него вырвали несколько кусков мяса. Из плеча, из груди и живота.

Такой изувеченный человек должен был умереть сразу, но он был жив и даже сохранял сознание. Каськов дышал, жадно заглатывал пыльцу, от которой мы все кашляли.

Он смотрел на собравшихся людей широко раскрытыми глазами. Я не мог сказать ему: «Всё будет хорошо». Каждую секунду, думал, что он вот-вот скончается. Но он не умирал.

И спустя пятнадцать минут, когда примчались санитары скорой помощи, он тоже был ещё жив. И когда его закрепили на носилках, вместе с оторванной рукой – тоже ещё не умер.

Только когда Каськова грузили в машину он начал задыхаться, хрипеть и быстро скончался. Словно он мог оставаться живым только в своей квартире, заполненной чёрной плесенью.

Умер мой сосед, друг и коллега. Просто не верилось…

Эта ужасная ночь потрясла всех жильцов нашей малосемейки. Ещё никогда у нашего дома не собиралась такая толпа. Я рассказывал всем о том, что видел. Говорил и не мог остановиться.

Многие уже знали. Они тоже слышали пронзительный голос из пустой комнаты на первом этаже, а кто-то из них видел эту женщину.

Это была она – та, что лежала под половицами в помещении консьержа. Дожидалась, когда старуха умрёт, чтобы выбраться и занять её место. Полтергейст, пугало, нежить… Я назвал её «нежитью», а другие подхватили.

Никто не осмелился зайти или хотя бы заглянуть в проклятую комнату. Все разошлись. Кто по своим квартирам, а кто немедленно уехал из малосемейки.

Мне некуда было идти, и я вернулся к себе. В надежде, что кто-нибудь с этим разберётся, следующую ночь я оставался в комнате. Но пожалел, что не заночевал на улице, когда в полночь по коридору простучали каблуки!

Казалось, сейчас она вышибет мою дверь. Так близко был её топот!

Нежить сорвала запрещающую ленту и ворвалась в квартиру Каськова. Она искала его и яростно взвыла, когда не нашла. Казалось, стена рухнет от этого крика.

А потом, будто ударила молния. Озлобленная ведьма с разбегу вышибла дверь квартиры напротив. Там в одной комнате жила целая семья: жена, муж и его старый отец.

Все слышали, как их рвали, и никто не смог им помочь. Только утром мы вошли туда и обнаружили живые трупы. Все трое были переломаны и раздавлены, но продолжали дышать.

Старик слабым голосом сказал: «Врача!», хотя у него позвонки торчали из шеи. Я подумал, что эта плесень, эта чёрная гадость стенах и в воздухе поддерживает в них жизнь. И стоит вынести людей из комнаты – они умрут. И ещё я думал, что так будет лучше. Надо их вынести. Зачем этим людям терпеть бесконечные муки?

Иванов был против. Он сказал, что эту семью нужно оставить здесь и никому не рассказывать об этом.

Я думал он бредит. Ведь любому понятно: надо вызвать скорую и милицию.

Иванов помотал головой:

– Ночью мы вызывали милицию, приехал наряд, четыре человека пытались штурмовать консьержную комнату. Ты не слышал выстрелы? Им это не помогло. Она убила их всех и растаскала по комнатам… Выйди и посмотри: снаружи до сих пор стоит пустая милицейская машина.

Я не мог поверить, что они не справились. Тогда, что делать и как это остановить?

План Иванова был ужасен, но все собравшиеся его слушали.

– Нежить сделала их своей едой, – он указал на семейную пару и старика, которые его слышали. – На третьем и на четвёртом этажах тоже есть такие квартиры, и в моргающие трупы. По ночам Нежить приходит и ест. Если их заберут, она сделает новых. Эти люди уже мёртвые, оставим их здесь.

Я был против этого, но не мог предложить ничего другого.

Иванов попросил всех выйти, потом ушёл и вернулся с кистью и банкой краски. В коридоре собралось ещё больше людей. Наш активист продолжил:

– Эти квартиры мы пометим и не будем их открывать, – он перечеркнул дверь жирным крестом. – Нежить выходит только ночью, около одиннадцати вечера… значит к этому времени все должны быть дома, закрываться в своих квартирах и не выходить. Всем передайте! Теперь это правила выживания. Зайдёте в подъезд позже одиннадцати, и она вас навестит!

Я не мог понять, почему столь многие были готовы мириться с этим? Хотя мне и самому некуда было съехать. Другого жилья нет. Зарплату в институте задерживали второй месяц. Денег нет.

Я рассчитывал, что милиция не оставит это просто так.

«Они ведь не закроют глаза на гибель нескольких сотрудников!», – думал я, а потом увидел, как с нашего двора отгоняют жёлтую милицейскую «Волгу».

Узнав, что случилось, менты просто пришли забрать служебную машину. Немыслимо!

Не хотелось возвращаться домой после работы. Но и куда идти? Все, с кем я водил дружбу – жили со мной в малосемейке. Я прогулял допоздна и сильно замёрз.

Думал, что Иванов просто выдумал свои правила, а потому рискнул зайти в подъезд уже ночью… Комната консьержки была чуть открыта. И тонкий, скрипучий голос спросил меня:

– Ты из какой квартиры?

Этот вопрос навсегда врезался в мою память. Я убежал за порог и больше никогда в своей жизни не заходил в тот дом.