Произведение Бенджамина Федерера «Klang;Zeit;Klang» было создано в рамках серии длительных произведений, транслировавшихся летними ночами 2006 года на швейцарской радиостанции Lora. В целом его произведение звучит как синтез синусоидальных волн, созданный в основном из отрывков, напоминающих звуки часовенки горной церквушки и ритмичный плеск приливных волн. Но этот источник скорее воображается, чем навязывается, и в любом случае он стирается по ходу звучания. Произведение делает слышимым течение своего времени и ритм своей местности. Не слишком быстрое и не слишком медленное, просто проходящее само по себе. Это прохождение происходит в моей гостиной, когда оно появляется из непроглядного пространства радиоприемника, освещая мое место в свое время, составляя мое хронопространство в течение всего времени моего слушания.

Звуки не сочинены, то есть каждый сэмпл не синтезирован и не создан вручную. Они автоматически сгенерированы в программе Max[172]. Звуковые процессы длятся час за часом в рамках заданных параметров, заполняя время с помощью алгоритмов, которые расширяют его пространство. Эта автоматизация обеспечивает хотя бы относительное равенство между композитором и слушателем. Федерер тоже оценивает произведение, скорее слушая, нежели сочиняя. Он здесь, со мной, слушает до самого утра. Он позволяет времени спешить вперед, а не удерживает его в своих руках, мучительно шлифуя каждую секунду. Это бескрайнее время, ускоряющее мои уши. Бесконтрольность его течения наводит на мысль о демократическом радиопроизводстве. Это время в равной степени принадлежит и мне, и ему, и любому другому слушателю, но при этом всегда сохраняет свое пространство.

Пульс секунд и минут превращает мое радио в огромные напольные часы. И когда я брожу ночью по дому, поднимаюсь и спускаюсь по лестнице, я всегда его слышу, то слабый и далекий, то все более громкий и отчетливый, отмеряющий мои блуждания в пространстве звучанием его времени. Находясь близко, я слышу прерывистые прибрежные звуки прилива и отлива и маленькие, настойчивые, почти раздражающие ритмы звуков, похожих на цимбалы, от которых мое тело не может избавиться, даже когда они временно скрываются под более крупными фрагментами времени. Здесь, в неустанном повторении этих маленьких высокочастотных частиц, произведение превращается в танцевальный трек для крошечного народца.

Этому приглашению занять его слуховую выносливость телесно и танцевать под его хронопространственный ритм всю ночь напролет способствует обстоятельство его трансляции. Важно, что это произведение передается в темноте ночного эфира по радио, а не продается в виде набора компакт-дисков. Наборы – это демонстрация изобилия, собирание звукового материала, а не приглашение к слушанию. Это произведение как архив, где примечания и оформление обложки определяют его ценность. Напротив, чувственный аспект произведения возникает в результате постоянных усилий слушания. И такую постоянную означивающую практику слушания легче осуществлять, когда произведение настигает вас внезапно, посреди ночи, без названия или обложки, без начала или конца, нераспознанное, занимающее то время, в течение которого продолжает воспроизводиться, а не то время, которое я планировала слушать. Таким образом произведение захватывает мое пространство, замещая мои условия своим хронопространством, и я с радостью сдаюсь. Именно игривая бесцельность слушания такого объемного количества звука, транслируемого через эфир, в конечном итоге соблазняет меня погрузиться в режим проживания, и именно мое продолжительное слушание придает произведению его обусловленную цель.

Это вовлечение происходит со временем, как бы на протяжении ночи. Оно требует преданности, требует времени. Мне нужна длительность, чтобы почувствовать, как убывает воздух в произведении Федерера, и сосредоточиться на костистом хронопространстве, предоставленном вместо него. Через некоторое время исчезают даже напольные часы, которые прежде служили визуальным референтом. Теперь произведение – это чистое хронопространство: я больше ничего не слушаю, а только слышу, как проходит время в моем пространстве. В каком-то смысле я слушаю слушание. В эти ранние часы грань становится прозрачной, а воздух – разреженным. Время Федерера тонко и почти статично. Я переживаю его удар за ударом, пульсацию за пульсацией. Пространство сжалось до одного лишь времени. Двигаться больше нечему: я нахожусь только в настоящем, и это довольно мучительно. Звук предлагает мне только настоящее, что, как ни парадоксально, наиболее очевидно в длительном произведении. Я мучительно долго задерживаюсь в настоящем. Я замираю, захваченная осознанием того, что мое время утекает на месте моего слушания. Я погружаюсь в свой процесс вечного нахождения в настоящем. Именно в этом настоящем длительного звучания понятие хронопространства становится ощутимым, а не воспринимается как абстрактный концепт.