Ранние споры о сетевой эпохе и цифровой виртуальности оживили дебаты о времени и пространстве, что очень полезно для данной дискуссии. Часто, чтобы вызвать изначальное, подлинное чувство места и времени, они обращаются к Хайдеггеру и Гегелю, прослеживают и обновляют пространственно-временные теории, освобожденные и оспоренные виртуальностью компьютерных миров. В частности, дискурс социогеографии, прослеживающий человеческие взаимодействия, а не картографирующий территории, внес свой вклад в обсуждение цифровой виртуальности и сетевого мира через перспективу, делающую ее актуальной для обсуждения звукового хронопространства. Социально-географические теории отношений между временем и пространством в условиях глобальной связи рассматривают динамику как сетевой связности (информационной, нематериальной или виртуальной), так и офлайновой (материальной, «реальной»), обсуждая место, идентичность и коммуникацию. Они исследуют социальные отношения, принимая во внимание виртуальное и реальное движение и рассматривая невидимые связи, а не картографические корреляции. Фокус социальной географии на человеческой деятельности, а не на абстрактной точности карт, а также ее обсуждение материальных и нематериальных социальных отношений перекликаются с понятием звуковой чувствительности, практикуемой между звуком как чувственным материалом и его обусловленным восприятием. Это субъект внутри звука, слушающий и взаимно реагирующий на его звучание, чье место и идентичность вымеряются на текучих картах «звуко-социальной географии». Эта отсылка позволяет мне обсуждать звук в контексте сетевой чувствительности: выдвигать на первый план эфемерную промежуточность звука и набрасывать текучесть звуковых отношений, а не настаивать на абстрактных понятиях ассоциации и причины.

Многие ранние работы о сетевой эпохе выражают крайности эйфории и обреченности. Дэвид Харви описывает текучесть сети как кризис. В своем эссе «От пространства к месту и обратно: размышления о состоянии постмодернизма» он говорит об ужасе «сжатия пространства-времени». Он понимает технологические и организационные сдвиги сетевой эпохи как «аннигиляцию пространства временем»[148]. Для него текучая эфемерность сетевой эпохи угрожает пространственной принадлежности и таким образом порождает реакционную «территориальность места»[149]. Тут же инсценируя такую реакционную идеологию, он переходит к утверждению, что «лишенное таких корней [в родной почве] искусство сводится к бессмысленной карикатуре на прежнее себя»[150]. Его опасения перекликаются с гегелевским ощущением пространства как непосредственной внешности, безразличной и непрерывной, – это всего лишь контейнер, сублимированный во время через идею движения, а также с хайдеггеровской одержимостью Heim (родиной) как функциональным жилищем, реализующим цель бытия и противостоящим миграции и потоку[151]. Диалектическая основа обоих аргументов, а также идентификация текучести в целом как кризиса, противостоящего пространственной определенности, не приводит к более дифференцированному и критическому пониманию места в сетевую эпоху. Скорее, оно подтверждает дихотомию между временностью как производящей неаутентичное и неопределенное место и пространством как арбитром его существенной и достоверной аутентичности.

Чтобы избежать такого диалектического заключения, я обращаюсь к Дорин Мэсси, которая рассматривает время и пространство не как диалектически противоположные абсолюты, а обсуждает их в связи с их восприятием и концептуализацией, чтобы сформулировать отношения времени и пространства во всей их сложности. В ее понимании время и пространство – это понятия, а не абсолюты. Они – вопрос восприятия, а также вопрос веры. Однако не по отношению к доминирующей идеологии, а по отношению к индивидуальной или тому, что я называю обусловленным убеждением (contingent conviction)[152]. Их статус зависит от позиции воспринимающего их субъекта, а не от их отношения к символической аутентификации. В связи с этим она рассматривает отношения между временем и пространством в воспринимаемой текучести сетевой эпохи, исходя из привилегированной позиции. Она иронизирует над белыми мужчинами, англоязычными представителями академической среды, для которых, по ее мнению, движение всегда неразрывно связано с хорошими гостиничными номерами и уверенностью в том, что есть дом, куда можно вернуться, и, следовательно, чей дискурс не принимает во внимание реальное, опытное и индивидуальное хронопространство тех, для кого перемещение означает бегство и неопределенность отверженности. Развивая эту критику, она предлагает дифференцировать время и пространство в зависимости от его «обитателя».

Ибо различные социальные группы и различные индивиды занимают совершенно разные позиции по отношению к этим потокам и взаимосвязям. <…> Одни в большей степени управляют этим, чем другие, одни инициируют потоки и движение, другие – нет; одни больше принимают, чем другие; некоторые фактически заключены в тюрьму[153].

Таким образом, она проводит различие между теми, кто контролирует текучесть сети, теми, кто движется, и теми, кто обездвижен текучестью других. Следовательно, создаются различные места, которые зависят от статуса конкретного субъекта во времени и пространстве. Таким образом, существует не одно условие сетевой чувствительности, не одно «здесь и сейчас» постмодернизма. Скорее, это «здесь и сейчас» зависит от того, кто его практикует, и в то же время место («здесь и сейчас»), произведенное таким образом, является практикой субъективного и обусловленного восприятия.