Установка звука для резонанса пространств, вступления в разговор с их архитектурными параметрами, их визуальной идентификацией и повседневным использованием, для восхваления их истории и расширения их нынешних обстоятельств напоминает «Поэтику пространства» (1964) Гастона Башляра. Углы и закоулки темного заброшенного дома открываются с помощью звука: воспоминания и повествования воспроизводятся и изобретаются. Звук переосмысливает и изобретает пространство, он играет с его контурами и лепит его по образу своего времени. Однако жилище Башляра – это не хайдеггеровский родной дом (Heim). Первый обращается к памяти, чтобы найти висцеральное (внутреннее) тело нынешнего обитателя, второй живет в соответствии с функцией дома. Слушатель, входящий в звуковые инсталляции, вынужден телесно вживаться в визуальное пространство. Он проникает в его пространственность через звук и начинает исследовать место через его звуковую темпоральность. Это не упорядоченное или осмысленное стремление, а физический процесс, построение из рокота звукового бытия[136]. В этом смысле инсталлированный звук, доносящийся до нас из динамиков, спрятанных в углах или выставленных напоказ, созданный нашим присутствием или присутствующий и без нас, доводит до восприятия и делает доступной для всех нас личную поэтику, которую Башляр выкапывает из своего старого семейного дома.