Все радиофонические звуки рождаются из тишины и в этой же тишине умирают[122].

Аналоговые радиоволны предоставляют безмолвную поверхность изобилию звуков, пересекающих незримое пространство своего носителя публично во вне-местность (non-place) частного слушания. Это вне-местность в том же смысле, в каком чувствующее чувствительное является бес-смыслицей, а тишина – ничем: вне-местность радио – это его привязка к месту в моей гостиной, вашей спальне, его машине, это любое пространство, встроенное и отраженное случайным безмолвием его носителя в переходном времени его обусловленного слушания. Оно везде и нигде, что свидетельствует о вездесущей природе радио и одновременно подчеркивает специфику моего слушания. Радио создает территорию тишины: непрозрачную, плотную, но рефлексивную, отражающую мою обусловленную социальность в публичном пространстве его невидимой трансляции.

Радио генерирует невидимую социальную сеть, которая сплетается и отскакивает в безмолвном эфире к разделяемому чувству, которое может быть лишь мимолетным мгновением совпадения. Мы делим если не содержание услышанного материала, то символическую склонность носителя. Эта символическая склонность обусловливает слушание радио, поскольку она одновременно облегчает и контекстуализирует его звуки. Она предлагает звукам поверхность и улавливает их в своей специфике, поскольку заставляет их центробежно рассеиваться, а также связывает их с центростремительным весом нашей дискретной и частной встречи.

Слушая радио, мы слушаем эфир, который в своей базовой конфигурации пуст, безмолвен, но полон обещаний. Крутя ручку аналогового радио, мы пробираемся сквозь шорох этой пустоты к моментам, когда звук перекрывает частоту и использует глубину передаваемой пустоты[123]. Слушатели связаны с этой тишиной, даже если слушают зашумленный канал. Это густое варево потенциальности, на основе которого радио излучает и рассеивает свои звуки. Это тихое гудение – метафора звуковой чувствительности: оно проявляет динамику звуковой социальности через ее невидимые траектории и мимолетные связи и непреднамеренно представляет трудности коммуникации: необходимо критически поделиться одиноким опытом, который возникает от предвосхищения из тишины и вызывает сомнение в услышанном.

Коммерческие радиостанции избегают всякого затишья с помощью трехсекундной точки прерывания. Это не позволяет пространству предвосхищения расшириться до сомнения в услышанном. Звуки коммерческого радио возводят внушительную стену, прочную и надежную. Вопреки своему хрупкому появлению из тишины они уверяют нас, что все в порядке. Однако при этом коммерческое радио также отказывает нам в эстетической позиции внутри своей материальности. Мы остаемся отстраненными квазизрителями, расценивающими музыку и голоса как структурные артефакты и метаязык, а не как чувственный материал означивающей практики. Радио как означивающая практика не скрывает, а усиливает общую пустотность своей среды. Пустая сцена обставляется голосами, звуками и шумом, которые, в свою очередь, слышны только благодаря пустоте, которая их окружает и через которую мы получаем к ним доступ. В этом смысле радио – пример звуковой чувствительности повседневного. Жужжание аналогового радио – это сверчок в моем саду, который стрекочет весь день, но слышен только ночью[124]. Оно обеспечивает основное условие возможности слушания и предлагает моменты случайной встречи с преходящими и невидимыми слушателями.

Эти невидимые слушатели оказываются жизненно важной частью моего воображения, когда радиофоническая тишина становится слышимой из‑за чрезвычайного военного положения, когда радиостанции должны прекратить передачи, чтобы их частоты можно было использовать для сигналов самонаведения или для передачи местоположения секретных военных позиций. В случае нападения эта радиофоническая тишина ставит на паузу пространство посреди нас. Это выделенная или аварийная полоса эфира, через которую может пробиться сигнал бедствия. Находясь на краю этого безмолвного воздушного пространства, мы дрожим от страха, пытаясь разглядеть его причину, услышать его завершение и немедленное продолжение трансляции. Тревога связывает нас в этой тишине. Мы с предвкушением и трепетом ждем сигнала, который прояснит ситуацию и избавит нас от страха. Эта экстренная тишина преувеличивает одиночество и ожидающую позицию слушателя. Теперь мы действительно ждем, приготовившись к изумлению, вызванному не небывалым, а даже невообразимым событием, сигнал бедствия которого все мы услышим в одиночестве.

Невидимые пути радиоволн очерчивают визуальную общность, но ужас неожиданности подчеркивает хрупкость контакта и изолированность отдельного слушателя независимо от этого визуального коллективизма. Радио – это одинокий ящик, он поощряет желание общения и социальной связи, но в конечном итоге показывает их практическую недостижимость. Радио подталкивает слушателя к участию, дает ему ощущение сопричастности, но при этом не может по-настоящему эту сопричастность реализовать. Вместо этого мы с тревогой слушаем в одиночестве и радуемся тем мгновениям совпадения, которые проносятся мимо нашего уха в устах невидимых незнакомцев. Непрозрачный туман радиофонической тишины заставляет нас прислушиваться к тому, что может произойти, с предвкушением и трепетом, но без предрассудков визуальной встречи. То, что мы слышим по радио, не существует до того, как мы его услышали. Скорее, оно выходит из своей слепой коробки, окутывает нас и порождает тревогу, которая стимулирует невидимую социальность и незримые усилия речи, которая является скорее звуковой, нежели визуальной:

Я не знаю, что случилось сегодня с нашим городом. Нечто ужасное пришло к нам из тумана. Оно попыталось уничтожить нас. Оно исчезло в мгновение ока, как и появилось. Но если это не был обычный ночной кошмар, и если мы завтра не проснемся, как обычно, в своих постелях, то этот ужас может вернуться. Я обращаюсь к кораблям в море, слышащим мой голос. Внимательно всматривайтесь в морскую даль, в ночной сумрак. Ищите этот туман[125].

Слушая радио, мы приходим к пониманию того, что любое общение мотивируется беспокойством от собственного одиночества, и не предполагаем, что существует способ смягчить этот страх. Возможно, вместо этого мы приходим к пониманию того, что мы снова и снова строим коммуникацию из тревоги неразделенных фантазий, через обусловленное воображение, как мимолетные понимания. Радиофоническая тишина – это важная пустотность, обозначающая социальное как невидимую практику взаимоотношений, осуществляемых с крайних аванпостов одиночного слушания через усилия предвзятого языка.