В мрачный и ненастный день на Барри, галечном пляже на юге Уэльса, море оглушительно. Ветер сечет мне лицо, а море хлещет по ушам. Волны отвесно обрушиваются на меня, охватывая своими резкими звуками. Я укоренена в месте своего слушания, грузная и одинокая. Только пронзительный крик чаек проникает сквозь стену шума, добавляя слой необычной боли. У меня кружится голова, я ощущаю дезориентацию и в ледяном шуме не чувствую себя. Он изолирует меня от окружения, унося в свою эфемерную тяжесть.

Позже, после окончания прилива, когда стихает ветер, я вновь прихожу сюда – идя по гальке в лунном свете, я вижу рыбаков с удочками в спокойном и ровном море. Ветер стал ветерком, все еще холодным, но совсем тихим. Стена звука превратилась в изящный и видоизмененный звуковой ландшафт. Галька потрескивает, будто тихо смеется вместе с движением воды. Этот ритмичный шепот почти осязаем и пощипывает мои ладони. Слабые и гораздо более спокойные крики чаек синкопами разносятся по небу, и случайный, едва видимый собачник, зовущий своего питомца, акцентирует это звуковое полотно.

В этой тишине я слышу себя. Мои ботинки, скользящие по крупным и мелким камешкам в темноте, и мое холодное дыхание находятся в центре звукового сюжета, который все еще окутывает меня, но не уносит в своем оглушительном реве, вместо этого он раскрывает мои уши, чтобы я услышала, как прислушиваюсь. После оглушительного дневного рева я возвращаюсь к тишине. От интенсивной изоляции от шума я примыкаю к тишине рыбаков и начинаю ощущать возможность речи.