Рисса шла уже долго. По правде сказать, она и сама не знала, сколько часов или дней прошло с тех пор, как она кивнула на прощание портрету в тяжелой раме, прячущему глаза меж густых седых бровей и пожелтелого письма у самого носа, выдающегося вперед так, что на нем одном лежал теплый бордовый свет. Ей никогда не удавалось разобрать закорючки послания, отчасти из‑за старинного странного почерка, отчасти потому, что в раму поместились только верхние части букв первой строки, никак не складывающиеся в осмысленные знаки, да и те, что поместились, разбегались от взгляда быстрыми муравьями.

Рисса шагнула наружу и отпустила створку двери, медленно выдохнувшую вслед ей и ухнувшую на прощанье. Низкий гул отозвался в ступнях и коленях. Струйки воздуха поднялись от сугробов к далекому своду, свиваясь в танцующую кутерьму, заслоняя рисунок созвездий.

Когда Рисса шагала, медленно отрывая ноги от гладкой поверхности, медленно опуская на лед, и снова и снова, потом вытаскивая из сугроба и погружая обратно, все глубже, с каждым шагом все глубже, когда она шла шаг за шагом, она замечала и рисунок мерзлых стен по сторонам от дороги, и органные трубы сосулек, протянувшихся от скатов крыш до сугробов, и стаи ворон, вышивавших бесконечности над головой, пока не падали в изнеможении в снег одна за другой, прочертив четкие черные вертикали к горизонтальной снежной перине. С каждым шагом она ощущала, что вымерзает та часть ее тела, состоящая из теплых кровеносных сосудов, мышечной ткани, жидкостей и поверхностей, плотнеет и закостеневает, расцветая пушистыми белыми искрами, кристаллическими твердыми формами неземной красоты. От каждого волоска на ее обнаженных руках вырастали прозрачные нити, обламываясь с тонким хрустом и вырастая опять, как иголки снежного дикобраза, легкие каждая по отдельности и невыносимо тяжелые вместе, снова вырастающие, и обламывающиеся, и вырастающие опять.

Дорога была нестерпимо длинной, она вихляла между замерзших домов, ни к одному не вело ни тропинки, ни отдельных глубоких следов в сугробах, дорога сворачивалась и разворачивалась и ни к чему не стремилась, да и была ли дорога, или Рисса давно шагала меж череды заиндевевших домов, или единственной целью было выморозить из нее все, как из тела той нежной женщины, о которой она помнила с детства, из которой выжигалось живое, ядом и пламенем, стрелой и плащом, надеждой и ревностью, она вспоминала о ней, когда шла по снегу, просто знак поменялся, и ее жгут не огнем, но морозом, потому что ей не на гору ползти за амброзией или признанием легкой сущности, но брести по снежной перине, но да, чтобы оставить только прочную часть себя, ей нужно выморозить теплую половину, не легче, чем когда выжигали той, в древности, ей хоть добрый клинок помогал, говорят, или не помогал, а у нее одна ледяная перина, она поняла, что написано в том послании, бесконечный вопрос, тепло ли тебе, когда она выморозит внутри себя все живое, она шагнет с тропы в дом, не важно, в какой, где он будет, она не станет кидаться снежками в окно, предупреждая о появлении, не стукнет в дверь, она войдет в дом, выдохнет и протянет руку к портрету, и сожмет во льду пальцев паутину письма с дохлыми муравьями букв, повисшими на серебряных нитях, и переломает хрустальные нити, и погасит бордовый свет.