Я встала, как привыкла, затемно. Привела себя в порядок, выглянула наружу. Как всегда – слякоть, грязь, разбросанные тут и там части тел и машин. Особенно неприятно было видеть разнесенные по кочкам осколки брони. Казалось бы, работают мелкие калибры, свиристят мимо, бессмысленно, как осы. И кочки мелкие, но почва тут в целом мягкая, чавкаешь по ней, расплевывая грязь во все стороны. Неряшливо получается.

Не люблю неряшливость. Я же прежде в школе работала, приучала учеников – сидеть смирно, руки сложить на парту, не разговаривать на уроках, пока учитель не спросит. И сидели как миленькие. Каждый год приходили такие, розочки, звездочки, зайчики, тьфу! Через месяц уже все как полагается, руки сложили, уши почистили, рты на замок закрыли. Порядок у меня был.

А здесь… слякоть, грязь, кочки, ямы. Осколки, ошметки. Тут уж приходится себе говорить – оставь, плюнь. Бывает, только наткнешься на кусок чистой земли, песка там, или сухую тропинку между кустов, только доберешься туда, развернешься… И там тоже – грязь, слякоть, эти ошметки. Злилась, конечно. Я-то отмоюсь. Каждый вечер, как возвращаюсь к себе, чищусь и моюсь, так что все снова блестит. А здесь… Ничего не поделаешь, плюнула, гусеницами растерла. И понеслась.

За скалой я наткнулась на них, стоявших по пояс в луже и пулявших из пистолетиков мне в лицо. Потоки грязи стекали по хилым плечам. Грязнули, сидели целиком в своей луже, выскочили, когда меня встретили. А как я подошла, они снова ушли в грязь целиком, только красные пузыри на поверхности. Неопрятно и глупо.

Из болота им отозвались двое других, бессвязно, бессмысленно. Глотнули металла и ушли с головами под грязь. Сплошная неразбериха, нормального завуча на них нет. Носятся как малохольные, лягушками на меня напрыгивают. И что? Ровным счетом ничего.

О, притащили кое-что покрупнее, что-то серьезнее. В полете у него голос пониже, чуть не басом, как у восьмиклассников с россыпью прыщей на слюнявых подбородках. И что? Взвизгнули и замолчали. Тридцать лет опыта преподавания, куда вам, цыплятки.

Тормоза у меня, кстати, никудышные. Надо бы проверить на базе. Зато звуковая система в порядке. И обработка воздуха. Терпеть не могу эти противные скрипы снаружи. Терпеть не могла, когда они доносились. И никто ведь не исправит, пока сама не возьмешься. Теперь много лучше. Система функционирует в норме, информация поступает, скрежет и вонь – на нуле.

Это нормально. Мы все проходим ступени настройки, отладки, пристрелки.

Говорят, у женщины пять возрастов: девочка, девушка, молодая женщина, старая женщина, летальное оружие. Когда ты достигаешь определенного возраста, тебе дают выбирать. Я выбрала танк. Многие предпочитают летающие машины, но я столько летала прежде. Помоталась по городам, по учебным симпозиумам и курсам переподготовки. На постоянной основе, по контракту, по случаю. Столько семинаров провела, аж в ушах звенело. В свое время мне это нравилось, но когда мое время закончилось – или началось, как назовете, – я выдохнула с облегчением.

Другое дело – тяжелый танк.

Теперь у меня все другое – физические потребности, психологические особенности. Вес, плотность, внешние покровы, система контроля, звуковая система… Гендерная идентификация, сексуальные предпочтения. И да, я не называю себя в женском роде, «танкеткой», по нынешней моде. Не затем я проходила перековку в боевую машину, чтобы именоваться уменьшительно-уничижительно. Мне нет дела до вашего представления об уважении к гендеру. Кто-то в самом деле считает, что боевой танк нуждается в вашем расположении и учтивой беседе?

Я поднялась на вершину холма. Здесь было потише. Всполохи взрывов, грохот снарядов, свист пуль. Все осталось внизу. Отсюда я видела и овраг, и полоску кустарника, и песок вдоль воды в ошметках тел и машин, и сотрясающееся воронками море. Сияющая строка пролегала поверх дыр в водной ряби. Как бы ни разрывалась поверхность воды, светящийся шов всякий раз сшивал и сшивал ее заново.