В феврале снова похолодало, но снег не выпал, и еловые ветки в иголках инея сверкали в лучах ледяного солнца. Герда ковыляла по обледенелым булыжникам, ноги в жестких башмаках скользили и расползались по льду. Ее левая рука бессильно свисала вдоль тела, огромный темно-фиолетовый синяк расплывался вокруг горящего болью локтя, но сил беспокоиться о ране у нее не было. Пальто порвалось, спички кончались, а сердобольные прохожие, одаривающие нищенок остатками еды с праздничного стола, закончились вместе с праздником. Остался лишь Манька, он тащился позади, скуля, как побитая собака, и волоча за собой мешок, где грохотал вентилятор. Герда уже сто раз пожалела, что согласилась взять этого маменькиного сынка в дорогу. Он ныл не переставая, так что в ушах у нее звенело, а руки дрожали, но она ничего не могла поделать. Дорога не принимала Маньку и скоро, видимо, выплюнет его на обочину.

Герда запахнула пальто и ускорила шаг. Надо выйти из города и добраться до ферм – там, в хлеву, можно переночевать, в тепле, на соломе. А повезет, так и еды какой добыть. В хлеву бывают мыши, и птицы, и кролики, размечталась Герда. Можно будет яиц поискать.

– А ну, стой, красавица, – раздалось впереди.

Она втянула голову в плечи и попыталась, не поднимая глаз, проскочить мимо крупной фигуры с топором на плече.

– Стоять, я сказал! – дровосек широко расставил ноги, преграждая им путь. – Ты что, глухая?

Он поднял ей подбородок заскорузлыми твердыми пальцами.

– Так-так-так… А что это ты здесь несешь? – он цепко схватил девочку за руку и стащил рюкзак с худого плеча.

– Дяденька, дяденька, – заныл Манька, приблизившись к великану вплотную и дергая за полу куртки. – А вы кто, вы из какой сказки – дровосек или людоед?

– Чего? – изумился дровосек, переводя на Маньку прозрачно-голубые глаза.

Герда, воспользовавшись тем, что он ослабил хватку, вывернулась, не обращая внимания на боль в руке, схватила рюкзак и рванула.

– Эй-эй-эй! – грохотало ей вслед. – Дура чокнутая! Ты куда?

Но Герда мчалась по дороге, только пятки сверкали. Она бежала, и бежала, и бежала вперед, не разбирая пути, наискосок через поле, по колючей траве, по камням.

Она остановилась, когда воздух стал рваться из груди сухими щелчками, в голове звенело, а ноги вели из стороны в сторону. Погони не было. Впереди, в наступающем сумраке, темнел прямоугольник сарая, обещающий укрыть ее на эту ночь. И Герда успокоилась. А к тому времени, как к ней присоединился Манька, она уже развела из старых досок огонь и поворачивала на костре поросенка. В свете языков пламени поросенок алел аппетитной корочкой, и глаза Герды впервые в этом году смотрели добро и ласково.