Вот ни разу такого не было, чтоб кто-то заканчивал работать позже нее. Натка из калькуляторов, у которой над столом кошка висит, говорила, она и ночует там, а что, кушетка в ее загоне была, и утром ее никто не видел. Но, по правде сказать, никто ведь и не пытался заглянуть, а если возникали проблемы, сидели на попе тихо, пока дверь не распахивалась и она не возникала в проеме, вполне прилично выглядящая, надо сказать, тут на нее никогда нареканий не было, не униформа, конечно, но и не то чтобы рвань и дрянь.

Нос она особо не задирала, это на нее кивали – глянь-ка, гордость отдела. Такая юная, худая, злая. Два соломенных хвостика и янтарные радужки вокруг амбразур зрачков.

Никто не помнил, когда она тут появилась. Вообще, народ у нас меняется довольно часто. Что я уже два сезона здесь, так это, можно сказать, рекорд. Ну моя-то работа непыльная, и с проводками не сильно завязана, чему я рад не скажу как. Сижу в своем углу, перещелкиваюсь с окна на окно, раз в пару часов прохожу по этажам, у нас их два над землей, плюс склад внизу. Здороваюсь со всеми, кто со мной здоровается, останавливаюсь и на молочку, если позовут.

К ней тоже должен бы заходить и в ее окно заглядывать. Но у остальных какая-то жизнь там, а у нее окно застыло в одной проекции, в одном, я бы сказал, пейзаже: нос в нос в стену, крупный серый камень, какого у нас точно нигде нет, но, может, обои такие, откуда мне знать. В ее конуру другим вход запрещен, и на что там окно установлено, не мое, значит, собачье дело. Только это не пост, а мобиль, по этим камням когда муравьи ползут, когда мох расплывается, а в другой раз взглянешь – снова гладко. Лучше лишний раз не открывать, короче. И без нее забот полон рот.

Дышать тяжелее с каждым разом, духота какая-то пошла и вонь. И еще мухи без счета. Как можно сосчитать всех мух! Даже Натка из калькуляторов, у которой над столом кошка висит, перестала со мной здороваться – не со зла, просто у нее и минуты свободной не было. Хлыщ справа мотал башкой своей непричесанной – погоди, видишь, запарываемся. Ну от него никогда толку не было. Рыжая снизошла однажды, кивнула. Знаешь, говорит, что у Люськи там пополнение? Я кивнул, будто бы правда знал.

Обидно, между прочим – ставят наблюдать за помещением, а потом держат в секрете, что у них происходит. Ну, не мое дело тогда, и не спрашивайте, не моя на такие дела ответственность.

А вопли, что из ее загона постоянно доносятся, – тоже, меня же не просили вмешиваться! Пусть Рыжая этим сама занимается. Она и шастала туда по специальному приглашению, в полный рост, в сапогах и наморднике, и вытаскивала корыта и вонючие мешки, а потому что работа такая и ничего не попишешь.

А потом Хлыщ показал мне картинку, как будто механическая мышь на веревке, и ее разбивают молотком, а потом крыса такая, с зубами, можно сказать, зубищами, и колючки из хребта, как если б она дикобраза проглотила, и согнулась еще так, от боли вроде, ну да с ежом-то в пузе! Да только из задницы у нее уже другие мыши валятся, целый дождь колючих мышей, и она вроде как стоит в них по колено, целое море мышей вокруг. Бррр… А этот придурок мне еще «Пых!» в лицо!

Нет, кто бы тут не завыл! А они выговор мне выписали, мне, не этому придурку недоделанному. Короче, я тоже сказал, увольняюсь, сами дальше разбирайтесь, мне это все остовиздело. Даже не подумали отговаривать, извиняться, если что, ну да их свинячье дело. Но отходную мне нормальную закатили, против правды не попрешь, полная поляна, даже эта пришла, из дальнего загона, ну, что у самой стены, короче, та, с узкими зрачками. Я, можно сказать, тогда только ее и разглядел реально, какие у нее уши – нет, не исцарапанные, просто шелушатся сплошь, а она их расчесывала и расчесывала, остановиться не могла.

Я только спросил у нее, что она тут делает, со всеми этими крысами, но у нее сделалось такое лицо, что я сам сказал ей, забыли, Люсь, забудь, просто забудь об этом.