Примерно раз в месяц я хожу подровнять волосы в парикмахерскую неподалеку от дома. Этот салон — довольно неприятное место. Не переношу оглушающую, к тому же плохо выбранную музыку в стиле техно. Это место насквозь пропитано дурновкусием, от нелепых одеяний парикмахеров обоего пола до их словарного запаса, включая тембр их голосов и уродливое убранство салона (особенно отмечу витиеватое рифмованное четверостишие, которое восхваляет «поэзию, царящую в таких местах», и «обретаемый в этих пространствах покой»). Все это наводит тоску. Вот сюда я и хожу примерно раз в месяц, чтобы подровнять себе волосы. В районе, где я живу, кстати, есть несколько других парикмахерских, и эта не самая близкая, но хожу я в нее. Почему? Честно говоря, сам не знаю. И еще, если честно, мне нравится туда ходить, чему я сам удивляюсь. Побывал я там и в день моего «сибирского» сна, за два дня до визита Шошаны Стивенс.

В тот день у меня было чудесное настроение — вероятно, благодаря сновидению: уж не знаю, почему, но оно позволило мне предположить, что со мной вскоре произойдет что-нибудь необычайное. Само собой, я не рассчитывал, что вот сейчас какой-нибудь незнакомец предложит мне отправиться в путешествие по Сибири или что мне позвонит прелестная девушка, с которой мы когда-то давно познакомились и у которой вдруг проснулись теплые чувства ко мне, или что случайно встретится среди прохожих приятель, с которым не виделись двадцать лет. Нет, я смиренно, даже не вполне отдавая в этом отчет самому себе, ждал события, способного перевернуть чью-то жизнь, а именно мою, которую уже несколько месяцев я был готов признать бесцветной, «жизнь грязной тротуарной плитки», как говорил персонаж книги, прочитанной накануне. Между тем, если взглянуть объективно, все было не так уж плохо: Марьяна поддерживала наши отношения с большой стойкостью, работа в газете потихоньку двигалась, что не позволяло слишком уж разбогатеть, но сберегало время для прогулок и, что особенно ценно, для одного из моих любимых занятий — полного безделья. Должен, впрочем, признать, такое замечательное равновесие не давало мне полного удовлетворения жизнью. Я осознавал, что смутно жду перемен, но каких?

Итак, я вошел в нелепую парикмахерскую, в которую регулярно наведываюсь без особых причин. Девушка-шампунистка с красными волосами усадила меня, предложила кофе — я согласился, но потом не допил его (он был светлым, пресным и чуть теплым, был даже более «американским», чем мне однажды довелось пригубить, скривив лицо, в холле гостиницы для голодранцев в Тампе, штат Флорида) — и, с широкой улыбкой, сообщившей мне о довольно-таки среднем состоянии ее зубов, указала рукой на низкий столик, где громоздились автомобильные журналы и советы по развитию брюшной мускулатуры для господ, а для дам — предположенный у них кругозор был вполне ожидаем — новости из жизни «звезд» и рецепты похудания. Вежливо улыбнувшись, я отклонил предложение и закрыл глаза, чтобы подумать о чем-нибудь простом, красивом и свежем, а это требовало немалых усилий среди грохочущей музыки, не блиставшей разнообразием: «дзынь-дзынь-бум-бум» да американский сладенький супчик, даже сироп. Вспомнились недавние сны, «подземный» и «сибирский». Должно быть, сигналы, которые я посылал самому себе с помощью этих вдохновляющих образов, что бы там ни сказал профессиональный психоаналитик, говорили об открытии личной территории, способной сделаться для меня убежищем и опорой. Или, точнее, о желании заиметь такое пространство, если принять во внимание, что речь ведь о снах вещих — или предостерегающих, чего я, кстати, совсем не исключал. «Хорошо, — сказал я себе за шторами закрытых век, в то время как некая певичка, надрываясь, явно приближалась к оргазму, — я, без всякого сомнения, испытываю потребность пуститься в путь — возможно, переместиться не географически, а внутри себя самого, чтобы найти точку душевного равновесия, соединиться с тем, кем я по-настоящему есть и от кого в течение многих лет должен был держаться на расстоянии. Наверняка, в этом и заключается смысл посланий, которые я отправлял себе же в эти последние ночи. Что ж, хорошо. И что дальше? Что мне делать со всем тем, что я понял?»

Меня тронули за плечо, пришлось открыть глаза. Другая девушка — она могла бы выглядеть красивой, если бы не перемалывала, хлопая губами, с легким сосущим присвистом, жевательную резинку — усадила меня возле раковины и принялась мыть мне шевелюру на откинутой за спину голове. Затем молодой человек — напомаженный, с длинным вырезом на очень тесной черной майке — спросил, каким образом меня подстричь, на что я ответил: «Немного укоротите, но не слишком», — понимая, что мои указания слишком туманны, однако ему их, кажется, было достаточно. Пока он готовил меня к стрижке, я попросил его подать один из дамских журналов, что были разложены неподалеку. Мое равнодушие к стальным прессам и полноприводникам его, похоже, не удивило, либо он не подал виду и тут же протянул мне ножки Адрианы Карамбе[7] и милую мордашку Джулии Робертс. Я выбрал американку, начал листать страницы.

У меня никогда не получалось читать иллюстрированный журнал, только пролистывать его — должен сделать дополнительное усилие, чтобы задержать взгляд на подписи к фотоснимку. Однако на этот раз, среди страниц, посвященных вечеринкам и гастрономическим предпочтениям актуальных певцов и актеров, а также некоторых писателей, тоже актуальных, мое внимание привлек несуразный заголовок: «Повседневная жизнь мертвых». «Во дают, — подумал я, — что же это может значить?» Речь шла — довольно частая тема для такого рода журналов — о паранормальных явлениях, разговорах с потусторонними голосами, вертящихся столах, полтергейстах, обычно с авторитетной гарантией правдивости, ссылками на личный опыт папаши Гюго[8]. Журналистка приводила краткий исторический обзор доказательств — с ее точки зрения, неопровержимых — взаимопроникновения мира живых и мира мертвых, ссылалась на Бергсона[9], который считал деятельность разума и мозга разными вещами, из чего следует, что сознание — или душа — переживет смерть тела, а тем, кто утверждает обратное, предлагала неоспоримые доводы: рассказывала о тибетской концепции бардо[10], об амазонских и монгольских шаманах, пересказывала бесчисленные свидетельства очевидцев о воздействии умерших на дела живущих, говорила о влиянии прорицателей и медиумов на властителей мировой истории, от Артаксеркса[11] до Франсуа Миттерана[12], о фактах и опытах, подтверждающих реальность переселения душ, об актере Гленне Форде[13], который, участвуя в эксперименте, с большим талантом исполнил под гипнозом одну из сонат Моцарта, хотя никогда не учился играть на фортепиано, о другом актере, имени я не запомнил, безошибочно декламировавшем, тоже под гипнозом, витиеватые стихи на не знакомом ему языке — вроде бы, на венгерском. Еще там было интервью одной дамы, с портретом справа в овальной рамке, взятое в кавычки название выглядело загадочно: «Жизнь мертвых не такая, как мы ее себе представляем». Хорошо, — подумал я, — но что же, собственно, нам по ее поводу представляется? Подзаголовок, напечатанный курсивом, тоже дышал таинственностью: «Мертвые живут по нескольку раз, об этом рассказывает специалист по загробному миру из Лос-Анджелеса». Однако прочитать статью я не успел: парикмахер, который до этого не проронил ни слова, сказал, что закончил, и поднес небольшое зеркало к моему затылку, потом к вискам. Я вернул на место журнал с непрочитанной статьей, украшенной овальным портретом Шошаны Стивенс.