Когда Мария-Антуанетта позировала в этом революционном наряде, это был ее осознанный выбор или просто проявление кокетства? В 1783 году, на фоне значительного сокращения расходов на ее гардероб, пыталась ли королева таким образом наивно показать свои намерения экономить в соответствии с решениями ее супруга, который в том же году упразднил множество ненужных должностей в своей свите? Это предположение может быть правдоподобным, если учесть стоимость изысканной версии подобного платья, созданной в том же году мадемуазель Бертен для Софии-Магдалены Датской, королевы Швеции [14]. Действительно ли Мария-Антуанетта верила, что сможет полностью освободиться от своей обязанности соответствовать образу величественной особы? Был ли портрет, перекочевавший из мастерской мадам Виже-Лебрен прямиком на стены Лувра, простой картиной без какой-либо политической подоплеки? Надеялись ли при этом, что недавно подписанный торговый договор с Англией, предусматривавший взаимные льготы, оправдает использование британской ткани? На все эти вопросы нет однозначного ответа. Однако итог оказался очевидным: королева Франции не могла быть обычной женщиной, а тем более просто женщиной. Ее хотели видеть символом монархического консерватизма, что подтверждает мадам Кампан: «Любовь к нарядам, которой королева предавалась в первые годы своего правления, сменилась любовью к простоте, доведенной до степени политической неуместности». Став, наконец, матерью дофина и ожидая в том же году еще одного ребенка, которого она потеряла в ноябре, Мария-Антуанетта, возможно, надеялась восстановить свою репутацию. Однако дело платья-сорочки оказалось гораздо более разрушительным, чем могло показаться на первый взгляд. Сойдя с роскошного пьедестала, предписанного королевским статусом, и став объектом подражания для буржуазии и женщин низшего сословия, королева лишилась былого уважения. «Невозможно было отличить герцогиню от актрисы», – писал Монжуа, как ни странно, горячий сторонник Марии-Антуанетты. Ведь фантастическое платье из белой муслиновой ткани, которое «подчеркивало прекрасные формы» [15], и без того ассоциировавшееся с ночной сорочкой, превратилось в повседневную одежду сомнительных девушек, прогуливавшихся в парижских садах в поисках артистической славы и богатых любовников. После поездки в Лион в 1788 году аббат де Вери, знаток дворцовых интриг, чьи обширные мемуары изобилуют слухами, заявил, что королева всегда просто перенимала моду у куртизанок и девушек легкого поведения.

В разгар дела об ожерелье Николь Леге д’Олива, завербованная в Пале-Рояле, известном центре парижского разврата, облачившись в платье-сорочку, выдавала себя за королеву. Это породило следующий оскорбительный диалог: «Мерзкая гризетка, тебе подходит играть роль Королевы. Почему бы и нет, моя государыня? Вы часто играете мою». Так, среди революционных санкюлотов родился образ «бесчестной Мессалины», «имперской блудницы», который отсылал к супруге римского императора Клавдия, известной своей расточительностью и нимфоманией.

Куртизанки Пале-Рояля

На суде Николь Леге утверждала, что в Пале-Рояле она находилась, потому что гуляла там с ребенком. Полицейские отчеты, а также свидетельства Софи фон Ларош подтверждают, что молодые женщины с «сомнительной репутацией» нередко прибегали к такой уловке, иногда прогуливаясь в сопровождении пожилой женщины, чтобы выглядеть еще более респектабельно.