Серая, в яблоках, Лаура смотрела на Киру бесконечно печальными глазами. «Что вы хотите? – будто говорила она. – Я везу ваш фургон по самым опасным дорогам. Не прошу ни есть, ни пить. Что вам надо еще?»
Кира подлащивалась к ней, разбирала гриву. Но Лаура уже не обращала внимания на хитрость девушки. Она знала, сейчас на спину ей взвалят седло, потом в седло впрыгнет девушка. Натертое место заноет, и лечить его можно будет только собственным шершавым языком.
– Ничего не сделаешь, милая, приказ! – как могла, успокаивала Кира Лауру. – Будешь ты сегодня снова кавалерийской кобылкой, а я джигитом. И помни: нам с тобой нужно отличиться. Экзамен принимает он, да… и она там будет. Не подведи.
Он (Лаура должна была это понять) – командир Андрей Петрович. Она – самая приметная девушка в отряде, машинистка Антонина.
Рядом с Лаурой хрустит сеном красавец Яшка, конь командира. Кира и его морду погладила:
– Передай привет, слышишь?
Яшка соглашается, прикрывает веками глаза. Ах, Яшка, ты добрый и благодарный дружище. Да что с того – не умеешь ты говорить и привет, известно, не передашь.
– Эй, девчо, ноги у тебя еще не окривели? – Кира узнала голос Юрки. – Может, скамейку принести? Иначе тебе на эту Лауру не влезть…
Услышав свое имя, Лаура искоса посмотрела на парня, повела ухом.
Кира надулась, даже не повернулась к Юрке. Смотри, и он туда же! Следом за дядькой Полуяном.
Это отрядный конюх Полуян, добрый, однако же злоязыкий ворчун, придумал, что у девчат от езды верхом ноги становятся кривыми. Кира одно время тревожилась и, возвращаясь после конного рейса, придирчиво рассматривала свои ноги. Потом перестала – дядькино предсказание не сбывалось. Но это же старый Полуян, ему можно, он вон и Лауру Лаврой называет. А ты москвич, Лермонтова по памяти читаешь…
Впрочем, Юрке и самому стало неудобно.
– Не злись, амазонка, я же по-доброму.
Да Кира уже и не злится. Кире смешно. Интересно, почему так всегда получается – стоит ей подумать про Андрея Петровича, и сразу же откуда-то высовывается Юрка?
– Приказ командира не обсуждают, – весело говорит она Лауре и выводит ее из конюшни.
Верховая езда Кире нравится. Очень хорошо, что по приказу командира все в отряде должны заниматься джигитовкой. Женщины – тоже. Правда, первый раз, когда залезала на коня, Кира осрамилась – полезла с правой стороны.
Командир тогда вскипел:
– Ты же гордость кавалерийскую оскорбляешь. С левой нужно, с левой, да ловчей!
И не так давно это было, а многому успела научиться. В стремя становилась легко, в седле чувствовала себя уверенно. Только бы сегодня Лаура не подвела. Не та кобылица, на которой можно джигитовать!
А на поляне уже собралась вся женская часть отряда. Пришла даже старая Забориха, хоть ее командир и освободил от джигитовки.
– По коням! – послышалась команда.
Команду язвительно подхватил Полуян:
– По коням, по кобылам!
Пошли одна за другой. Только топот, только пыль, только конское ржанье.
– Лаура, родненькая, держись! – щекочет Кира проплешинку на шее кобылы.
И вдруг чувствует, как слабеют руки, загорелись щеки. На поляну выехала Антонина. Выехала царицей, королевой: командир дал ей своего Яшку! Уверенная, полногрудая, она окидывает всех горделивым взглядом. Глаза влажные, губы яркие, вся фигура так и говорит: «Что, нравлюсь? Я это и сама знаю!»
Да командир не дал ей долго красоваться.
– Сошникова-а! – почему-то более строгим, чем к другим, голосом крикнул он. Гляди, и ему не нравится, что машинистка так хвастается.
Антонина пошла. Хорошо пошла. Конечно, на таком коне, как Яшка, да не показать класс!
Только что это? Яшка стал на дыбы. Антонина натянула повод, дергает во все стороны, но Яшка и не думает опускать передние ноги.
– Андрей Петрович! – бешено кричит Антонина. – Спасите, упаду!
– Шенкеля! – люто, неумолимо кричит командир.
– Не будет у вас машинистки! Смилуйтесь!
Вся поляна хохочет, а Кире стало даже жалко Антонину. И правда же, сейчас упадет. Вот тебе и выехала королевой, вот тебе и выделилась.
А где-то в глубине сердца затрепетала тайная радость: если командир так кричит на Антонину, значит, не нравится ему первая отрядная красавица.
Так и не послушался Яшка Антонину. Еле удержали парни коня. Антонина ушла понурая, поникшая. И совсем, как увидела Кира, не красивая.
А тем временем командир вызвал ее. Кира встрепенулась, шепнула Лауре:
– Смотри же…
Кобыла сразу начала нервничать. Довелось несколько раз прогнать ее по кругу. Но Лауру это не успокоило. Брать барьер ей явно не хотелось. А между тем уже самые облезлые кобылки взяли последнее препятствие и ушли с поляны.
Кира к Лауре и сердито, и с терпеливой лаской. Но та доскачет до барьера, упрется, потопчется и назад.
В какое-то мгновение девушка увидела сзади напряженное лицо командира, взволнованный взгляд Юрки. И от безнадеги приняла решение: в момент, когда Лаура тупо остановилась у барьера, опустила голову, Кира стала на седло и, оттолкнувшись, перескочила через барьер. И начала звать Лауру.
Кобыла взяла барьер.
– Ну и отчаянная! – подбежал к Кире Андрей Петрович.
– Отчаянная! А ногу не сломала? – это Юрка.
– Не сломала, ходить могу. – Кира со злостью посмотрела на Юрку. Снова он тут как тут…
– Помогите, помогите ей, Дроздов. А потом зайдите в штаб.
Кире показалось, что командир сказал это раздраженно, резко. И недобро посмотрел на Юрку.
Теперь в санчасти пришлось полежать ей самой. Небольшой вывих, но все-таки… Проведать заходили многие. И Полуян. Хотя, конечно, без насмешек он не обошелся:
– Тебе не в санчасти, на конюшне лежать нужно. Придумала – вместо коня скакать…
Кира молчала. Да и что скажешь? Известно, было бы больше пользы, если б она сейчас сама хлопотала в санчасти возле настоящих больных. А то ходи по землянке, подскакивая, или тяни ногу. Да и немного стыдно. Самой себе боялась Кира признаться, почему так сделала. Юрку обманула. Убедила, что нужно было подзадорить Лауру, показать ей пример… Слушая, Юрка кивал, но в глаза почему-то не смотрел.
…Спрятала голову в подушку, подумала: «Просто хотелось обратить на себя внимание. Хотелось выделиться, чтобы Андрей Петрович заметил».
И конечно, как подумала про Андрея Петровича, сразу Юрка тут как тут. Склонился над ней, дотронулся до плеча:
– Кира, слышишь, я прощаться пришел. Уезжаю. Приказ оттуда, из-за линии фронта…
Юрки нет в отряде, а Кира почему-то часто-часто вспоминает, как они познакомились. Он тогда здорово напугал всех – завалился в землянку в немецкой форме! Маруся закрыла собой раненого Водопьяна. А сама Кира одеревенела, уткнулась в стену. Бинт, который подготовили к перевязке, покатился по полу.
Услышав русский, нормальный, привет, все очнулись, засмеялись. Парень в немецкой форме кивнул на свою руку, попросил:
– Перевяжи, колобок!
Кира и сама знала, что она невысокая и толстая. Очень из-за этого переживала.
– А вам что за печаль? Вы бы еще в черта переоделись! Герой нашелся – царапины испугался…
Парень в немецкой форме поднял бинт, на ходу замотал руку и вышел из санчасти.
– Ну и дурочка! Это же, наверное, радист с Большой земли. Их троих сбросили к нам на парашютах, – сказал Ибрагимка Бочаев, который уже месяц был в санчасти с раненой ногой.
Лежать тоскливо, вот он и совал нос куда не надо. Все ему прощалось – только бы поправился.
Она выбежала тогда за «немцем», но он исчез.
…Десантники надолго остановились в отряде.
Юрка, так звали «немца», стал часто приходить в санчасть. То пилюли просил от живота, а она готова была дать и от головы. То нужны были ему нитки, чтобы пришить пуговицы к рубашке, а она рада была распороть ее всю и перешить наново. Однажды он сказал ей слова, от которых замерла душа.
Она виновато опустила тогда голову:
– Я люблю другого…
Больше он никогда тех слов не повторял. Только иногда смотрел на нее долго, удивленно, будто сам боялся того, что в нем происходило.
Дурочка! Дурочка! Как же не хватает ей сейчас Юрки, его удивительного отношения к ней.
На глазах у всех в землянке он обнял Киру на прощанье и положил на стол сверток:
– Извини, цветов зимой нет…
И пошел. А Кире еще долго слышался топот конских копыт и отчаянный Юркин голос:
– Аллюр, три креста!
В пакете она нашла легкий парашютный шелк. Шелк его парашюта. Она поняла, почему он это сделал. Из парашютного шелка можно было нашить блузок, чтобы не ходить с «очками» на груди, как называли парни заплатки.
Она покраснела – это был первый подарок, который сделал ей мужчина. Подарок с неба.
Назавтра, после очередной операции, привезли много раненых, и весь шелк пошел на бинты…
Да, она любила другого. И, сколько не отговаривали ее, она все равно любила… Ей говорили, что где-то у него есть жена – ну и что? Кира все равно любила.
Какая она была счастливая, когда командир после тяжелой и опасной операции позвал ее к себе в землянку и попросил:
– Почитай, девушка, стихи.
Понятно, она начала с письма Татьяны Онегину: «Я к вам пишу – чего же боле?»
А как она была счастлива, когда Андрей Петрович посадил на гауптвахту Федю Сергеева за то, что Федька, подвыпив, лез к ней целоваться. Сделал бы так командир, если бы не любил? Ничего, что он никогда не говорит ей слова, которые сказал однажды Юрка!
…Лагерь спит. Одна Кира, может, не спит – она стоит на посту у штаба, она бережет сон своего любимого. Ах, как ей от этого хорошо! Ах, какой волнительный стих складывается в голове! Строка к строке, строка к строке – как ручейки в бурную реку…
Зашелестел кустарник, хрустнули ветки.
– Стой! Кто идет? – вскинула Кира карабин.
И опустила – увидела Антонину. Боже, какая она красивая при свете месяца в своем белом платье!
– Не узнала, что ли? – как-то гулко засмеялась Антонина.
И, снисходительно погладивши Киру по плечу, вошла в землянку.
Будто резанули Киру по сердцу! Слезы, горькие, соленые, потекли по лицу.
…Утром дядька Полуян позвал Киру на конюшню к Яшке и Лауре.
Она доверчиво прошептала ему:
– Не любит меня Андрей Петрович. Ночью ему Антонина стихи читает… А меня не зовет…
Дядька Полуян, видимо, предобрейший человек в мире. Протягивая Кире мешок с сеном, говорит:
– А может, и любит, если не зовет…