Райнхильд… Женщина, нареченная этим певучим именем, стала для меня олицетворением милосердия и мужества, чуткости и справедливости. Она наделена глубоким умом, добрым сердцем, редкой музыкальностью. Я почувствовала взаимопонимание и, если можно так выразиться, однокровность (хотя мы ох каких разных кровей!) с первых наших встреч. Пожалуй, с того дня, когда она, учительница гимназии из города Тройсдорф, что неподалеку от Бонна, вместе с переводчиком Уве Гартеншлегером и издателем Альфом Зайппелем появились в нашем доме с предложением перевести на немецкий язык и издать в Германии опубликованную в Минске на белорусском языке книгу «Пісьмы маёй памяці». Издание книги, услышала я, берет на себя евангелическая община Кельна.
Каково же было мое изумление, когда через несколько месяцев нас известили, что книга уже издана и что я вместе с мужем, писателем Владимиром Меховым, приглашена на ее презентацию в Тройсдорф, Бонн и Кельн. Так в мае 1991 года мы впервые оказались в Германии.
Сложные чувства обуревали меня. С этой земли на мою землю пришли смерть, унижения, горе. Но теперь я знала, слава богу, что еду к людям другой Германии, ненавидящей фашизм, как и я.
Всюду мы слышали: «Простите нас!»
Прекрасным подарком судьбы оказался переводчик Марк Зак, поэт и актер. Он помогал Райнхильд изучать русский язык, и мы с удовольствием вслушивались в милое, старательное произнесение ею выученных слов. Наше взаимопонимание шло от сердца к сердцу. Я уже много знала о Райнхильд Фишбах. О том, что она подняла учеников гимназии на благородное дело. Ее питомцы занялись установлением имен жертв фашизма. Они знают уже имена членов семнадцати еврейских семей, увезенных из Тройсдорфа во время войны в Минское зондергетто для уничтожения. В год нашего знакомства Райнхильд привезла своих учеников в Минск. Ее гимназисты подружились с ребятами одной из школ нашего города. Вместе возложили мы цветы к памятнику мучеников Минского гетто. Вместе побывали в детском гематологическом центре, куда она доставила для задетых черным крылом Чернобыля мальчиков и девочек медикаменты и подарки. Я видела также, как интересуют ее минские архивы, в которых она хотела узнать побольше про зверства нацистов.
Была у нас и вторая встреча с ней и ее мужем Вальтером на немецкой земле. В ноябре того же 1991 года мы были приглашены туда на торжественно-траурные дни: Германия отмечала 50-летие начала депортации немецких евреев в лагеря смерти Восточной Европы.
Райнхильд, безусловно, к этому времени сделала успехи в освоении русского языка. А некоторые слова произносила уже и на белорусском.
Дом Райнхильд… Огромная библиотека, стеллажи с книгами и пластинками почти во всех комнатах. Вы входите из прихожей в комнату и сразу видите пюпитры с нотами, стулья перед ними, старинные музыкальные инструменты: чембало, гамба, дульциан, поммер, шалмей, флейты. Признаюсь, названия некоторых я услышала впервые. Домашний оркестр. Приходят близкие, друзья, отнюдь не профессиональные музыканты, чтобы поиграть старинную музыку, духовную и светскую.
Нам посчастливилось услышать это чудо. Вместе с недавним директором гимназии Карлом Вефельмейером Райнхильд и Вальтер окунули нас в таинственную и, к сожалению, незнаемую дотоле старину. Репертуар удивителен. Мы познакомились лишь с небольшой его частью: немецкая музыка XIII века, древнееврейские песни, мелодии танцев с торжественными, экзотическими названиями – гальярда, павана… Робко прикоснулась и я к клавишам чембало и почувствовала, как задрожала душа. Но главный музыкальный сюрприз был впереди. Райнхильд и Вальтер пригласили нас в евангелический храм на воскресную службу. Мы познакомились с прихожанами, услышали дивную музыку, которую исполнял на органе наш Вальтер. Мы знали, что он инженер, но оказалось – и прекрасный органист!
По окончании службы Вальтер неожиданно спросил меня:
– Хочешь поиграть на органе?
Я опешила. Разве можно? Мне такое и присниться не могло. Взяв за руку, Вальтер повел наверх. Мы поднялись по крутой винтовой лестнице и подошли к инструменту.
– Играй так, как на пианино.
Не очень соображая, прикоснулась к клавишам. Не знаю, почему взяла первые ноты бесконечно любимой в нашей семье мелодии Георгия Свиридова из его знаменитого цикла, навеянного пушкинской «Метелью». И уже не могла остановиться. Необыкновенные звуки заполнили огромное пространство храма и понеслись ввысь, вливаясь во что-то бесконечное, не имеющее предела, границ. Куда же, куда? Может быть, в космос? А может, не смею сказать, к богу?
Потрясенная, не могла снять рук с клавиатуры. Звук последних нот еще царил в пространстве. Я взглянула на Вальтера, на своего Володю. Лица их были взволнованны.
– Как хорошо, – сказал Вальтер. – Что ты играла?
Я не могла принять похвалу на свой счет.
– Это играл орган.
А Володя сказал:
– «Романс» Свиридова. – И, промолчав, добавил: – Интересно, слышал ли композитор звучание этой своей вещи в кирхе?
Я же подумала: боже, до чего мы все в жизни связаны! В немецкой лютеранской кирхе гостья-еврейка играет музыку замечательного русского композитора…
А на следующий день Райнхильд пригласила нас на собрание тройсдорфского комитета помощи беженцам-иностранцам. Здесь нас ожидало еще одно открытие. Оказывается, Райнхильд – президент этого благородного комитета. До того мы знали, что она великолепный педагог, преподающий в гимназии английский и историю, активистка движения искупления вины немцев за содеянное нацистской Германией в годы Второй мировой войны, в частности, за содеянное над евреями, инициатор дружбы тройсдорфских школьников с минскими, друг детей, пострадавших от чернобыльской катастрофы, мать, спортсменка, музыкант…
Собрание проходило в небольшом уютном зале. На столах лежали стопки книг, брошюр, документов. Много молодежи. Поговорить о своих проблемах пришли люди, бежавшие из Ирака, Сомали, Нижней Вольты. Ведь неонацисты травят их, гонят из Германии. Вот Райнхильд со своими единомышленниками по комитету и борется с этим злом.
Призванная комитетом немецкая молодежь Тройсдорфа дежурит по ночам у домов, где живут иммигранты, договаривается о телефонных «цепочках», по которым в случае необходимости из этих домов можно передать зов о помощи.
Они заехали за нами в отель «Крона». Маленький частный отель, каких в Бремене, по-видимому, немало. Я сразу узнала и Монику, и Ульфа. Помнились по встрече в Минске в октябре 1991-го. Они были в составе группы бременской евангелической общины, которой руководил пастор Луис-Фердинанд фон Цобельтитц. Группа привезла в Минск мемориальную доску в память о погибших здесь в зондергетто земляках – евреях из Бремена. (Позднее этот памятный знак был установлен на территории бывшего зондергетто, на здании, выросшем после войны на углу улиц Республиканской и Сухой.)
В прохладный ветреный день мы стояли тогда у памятника жертвам погрома 2 марта 1942 года, и я рассказывала, какое это страшное место. Сюда пригоняли людей, расстреливали и сбрасывали в яму. Живыми были сброшены дети – сироты из геттовского детского дома. Их засыпали землей, а потом эсэсовцы и полицаи в шевелящуюся землю стреляли.
– Что он наделал, Гитлер! – произнес очень пожилой человек с седой окладистой бородой. – Я был здесь солдатом, кажется, все знал, а такого не представлял. Какое проклятие!
Тогда-то я с ними и познакомилась. И с Моникой Фогт, и с Ульфом Бушманом, и с этим бородачом, недавним учителем, теперь пенсионером Робертом Вирбелауером.
И вот встреча в Бремене. Мы уже выступали в евангелических общинах, в гимназиях, в театрально-литературном кафе «Амбьенте», в университете… Был уже незабываемый вечер 18 ноября, когда ландтаг и магистрат провели торжественно-траурное заседание, посвященное горькой дате – 50-летию с начала депортации бременских евреев в Минск. Один взволнованнее другого, говорили представители местных властей, общественных организаций, молодежи.
Осталось в памяти пронзительное выступление бременского раввина:
– Почему вы молчали? Как могли молчать? Ведь они, увозимые, были вашими соседями, друзьями. Вы вместе работали, делились радостями и горестями. Они были хорошими гражданами этого города…
Казалось, сузилось пространство огромного зала старинной ратуши. Звучали скорбные еврейские и немецкие мелодии, вздрагивали плечи молодой гитаристки. Пожилые и молодые немцы клялись: «Это не повторится!» О судьбе бывших узников Минского гетто довелось говорить и мне.
Назавтра сотни людей присутствовали при открытии на одной из вокзальных стен мемориальной доски, идентичной той, что привезена была в Минск.
– А теперь, – объявили Моника и Ульф, – вы в гостях не у Бремена, а конкретно у нас.
И помчали нас в машине – Ульф за рулем, Моника рядом с ним. Я видела ее профиль с мило вздернутым носиком, а когда она к нам оборачивалась, чувствовала: что-то с ней происходит…
По дороге мы остановились, увидели ожидающего нас Роберта Вирбелауера. Моника предложила выйти из машины и повела нас, держа в руках цветы, к окруженному кустарником мосту. Положила цветы и низко поклонилась.
– Здесь когда-то стояла синагога. Нацисты сожгли ее на глазах у верующих.
Мы поехали дальше. И то, что увидели, вызвало боль и ужас. Моника повела нас к памятнику. Глыба, из которой торчат руки, головы, искореженные тела. Надпись на многих языках, в том числе по-русски, о том, что с 1943 по 1945 год здесь содержались в заключении и уничтожались узники разных стран. «Сопротивляясь национал-социалистическому гнету, они боролись за свободу и уважение человеческого достоинства», – переписала я в блокнот.
Потом подошли к огромному бункеру. Внутри на одной из стен – белыми буквами: «Здесь погибли 4 тысячи человек».
Моника прошептала:
– Здесь был мой отец.
Я увидела ее расширившиеся глаза, слезами залитые щеки.
– Знаешь, я счастлива, что познакомилась с тобой. Я слушала тебя и в Минске, и в Бремене. Ты мне очень помогла. Теперь я могу спокойно жить.
Очевидно, я смотрела на нее с недоумением. Вытирая слезы, она сказала:
– Отойдем. Я тебе все объясню.
И она рассказала – будто исповедовалась:
– Понимаешь, я полуфранцуженка. По матери немка, по отцу француженка. Во время войны отец попал к немцам в плен и здесь неподалеку работал. Случилось так, что он познакомился с моей матерью, они полюбили друг друга. А потом произошло ужасное. Его отправили в этот бункер. Здесь была база субмарин. Пленные работали на износ, голодали. Падали замертво, прямо во время работы, гибли от болезней. Отец остался жив и после освобождения поначалу к маме вернулся. Но, она говорила, вернулся уже совсем другим человеком. «Того, что пережил, я немцам простить не могу», – сказал он маме через некоторое время и уехал во Францию. Я узнала обо всем, когда подросла. И не могла отца понять, простить ему, что он уехал. Ты мне помогла.
– Чем?
– Когда я услышала, сколько всего ты перенесла в гетто, я лучше поняла, какой ужас довелось пережить отцу в этом бункере. Такое действительно простить немцам он не мог. И не мог оставаться в Германии. И еще… я никогда не забуду твоих слов, – Моника приостановилась, держа меня за локоть. – На одной из встреч тебе сказали: «Вы должны нас ненавидеть». А ты ответила: «Я ненавижу немецко-фашистскую машину, а не немцев». Знаешь, ты сняла камень с моей души. Мне стало легче жить. Спасибо.
Мы остановились у кладбища. После того как в 1945-м в Бремен вошли англичане, здешней евангелической общиной был открыт госпиталь. На лечение первыми поступили бывшие узники бункера. Спасти удалось немногих. Каторжные работы довели людей до полного истощения. И тех, кто кончил свои дни в госпитале, похоронили на этом кладбище.
Последняя обитель павших, оно тщательно ухожено. Потрясенные, ходили мы с мужем от могилы к могиле. Моника, Ульф и Роберт вместе с нами склонялись над плитами, читали выбитые имена мужчин и женщин самых разных национальностей, с разных концов планеты. Вальтер Зингельман – немец, Иосиф Тенцер – поляк, Настя Сезанчук – украинка, Виктор Щербина – белорус. Югославы, голландцы, русские, опять немец, опять поляк… Плита на общей могиле: «Здесь лежат русские рабочие, которые работали в бункере». Сколько их? Кто они? Еще один общий памятник: «Здесь покоятся погибшие в войну 1939–1945 годов. Живые не забудут вас».
Да, живые не забывают. Часто приходит сюда и Моника с цветами – для тех, кто в страшные годы был рядом с ее отцом.
А старый Роберт, наклоняясь к плитам, все шепчет слова, которые я уже слышала в Минске:
– Что он наделал, Гитлер!
В деревне, в которой живет Моника, ее семья владеет высоким ладным домом. Моника с сыном Гансом быстро поставили еду. Горячий, вкусно пахнущий бобовый суп и тушеное мясо с овощами. Кстати, Моника к мясу не притронулась. Ганс приготовил специально для нее луковый суп.
Я всматривалась в картины, книги. Обратила внимание на… пуанты. Розовые, изящные, с длинными шнурками-завязками.
– Ты танцуешь, Моника?
– Это из детства, – ответила она с грустной улыбкой.
Приоткрылась одна из дверей, и в комнату ворвался странный здесь и такой знакомый мне запах. Он встревожил меня: лошади. Где-то рядом лошади! Память рванулась на полвека назад. Лошади были в моей партизанской кавалерийской бригаде. Я распахнула дверь и увидела… конюшню! Оказывается, у семьи две лошади – горные, с белыми гривами и белыми хвостами. Моника объяснила: одну лошадь держать нельзя. Она от тоски умрет. Они обязательно должны касаться друг друга. Моника с нежностью говорила о повадках своих лошадей, о том, какие они разные по характеру.
Я уже знала о том, что муж Моники адвокат, что у него свое бюро и Моника работает в этом бюро секретарем. Она активистка евангелической общины. Занимается организацией помощи нашим чернобыльцам. Управляется с большим хозяйством и, вот, с лошадьми.
Пора возвращаться в Бремен. Моника с мужем проводили нас к машине. Мы обнялись, и Моника крепко прижалась к моему плечу.
Фрау Лизелотта пришла немного раньше назначенного времени. Мы удивились, потому что уже успели привыкнуть к немецкой пунктуальности. Она извинилась, объяснив, что в ее режиме неожиданно произошли изменения, ей надо выйти на работу, во вторую смену.
– Вы еще работаете? – спросила я.
– Да, медсестрой. Пенсии не хватает. Я еще к тому же вынуждена сдавать одну из своих комнат.
– А сколько их у вас?
– Две.
Перед нами худенькая, подвижная, пожилая женщина. Лицо испещрено мелкими морщинами. Руки перебирают концы косынки. Быстрая, нервная речь.
Мы остановились в доме пастора Рудольфа Дормана, рядом с кирхой, в которой днем раньше выступали перед прихожанами. Прочитав мою книгу, фрау Лизелотта попросила пастора познакомить ее с автором.
Она говорила, и на меня обрушились слова из мрачного прошлого: «эсэс», «Равенсбрюк», «озеро слез». Я уже не только понимала фрау Лизелотту, но и чувствовала ток в ее крови. Было жутко: я опять оказалась отрезанной от живого мира, опять в концлагере, окруженной проволокой, слышала ненавистное «хальт!», лай собак, стрельбу по живым мишеням. Не только слышала, но и видела. Я получила в ранней юности эту «исключительную привилегию» на страдания за то, что принадлежу к «низшей расе».
Но она-то, фрау Лизелотта – немка!..
…До войны Лизелотта работала в детском доме. Время трудное, дети были ослабленные, тяжело болели. И вот все чаще сюда стали приходить эсэсовцы, забирать куда-то больных детей. Те, кого они уводили, не возвращались.
Фрау Лизелотта тогда еще не знала, что существует указание Гитлера умерщвлять больных и слабых детей. Но уже поняла, что происходит нечто чудовищное.
Она стала прятать несчастных сирот. А когда эсэсовцы заставали ее врасплох, вырывала их у палачей.
Как ясно я представляю эту картину. Тоненькая, хрупкая медсестричка перед душегубами. Вижу, как они обыскивают дом, шарят по углам. Слышу ее решительный голос: «Больных нет!» Но однажды они обнаружили обман, нашли спрятанных. Последовала кара: защитницу обреченных уволили, послали на восточный фронт – к тому времени вермахт уже рвался в глубины нашей страны.
В госпитале, где она очутилась, лежали не только раненые немецкие солдаты, но и советские военнопленные. И кто-то заметил: сестра Лизелотта русским тоже приносит еду. Хоть это было строго запрещено. Опять ею занялось гестапо. Теперь уже как враг рейха она была отправлена в концлагерь. В страшный Равенсбрюк.
Равенсбрюк живет в ней, как во мне – гетто. Здесь у нас общность судьбы. Равенсбрюк идет за нею всю жизнь. Фрау Лизелотта – член комитета бывших узников лагеря. Она среди тех, кто заботится о судьбе всех переживших концлагерный ад. Больные, изувеченные фашистами люди нуждаются в повышении пенсий, в специальном медицинском лечении. Сама Лизелотта после всего перенесенного страдает туберкулезом. Иногда и ей приходится обращаться за помощью.
– Дайте справку, что заболели в концлагере, – не раз отвечали на ее обращение чиновники.
Я словно слышу их голоса. Как знакомо! Ведь у нас до недавнего времени гетто вообще не считалось концлагерем. В чиновничьих формулярах оно значилось как «учреждение дискриминации». Додуматься до такого! И сейчас, к сожалению, хватает унизительного. Обращается за помощью в соответствующие инстанции бывший геттовский смертник. Представляет кипу свидетельских подтверждений, что пребывал некогда в таком качестве. А ему в ответ равнодушно-казенное:
– Дайте документ из гетто.
– Но Гитлер нам документов не давал! – повисает в воздухе возмущенно-отчаянное.
Как я понимаю вас, Лизелотта. Давайте успокоимся, помолчим.
Нет, не может она молчать.
– Вы слыхали про «озеро слез»? Оно в Равенсбрюке. В это озеро сбрасывали пепел сожженных в крематории. Поэтому его так назвали. Теперь там творится невероятное. На этом скорбном месте хотят построить порт для яхт. И еще на территории самого лагеря – супермаркет, кафе. Весь прогрессивный мир протестует. Со всего света съехались бывшие узники, чтобы выразить возмущение. Но, знаете, странно, даже местное население готово уступить дельцам. Многие стали забывать о прошлом. О том, чего нельзя, непростительно забыть!
Мне больно, как и ей…
– Но я ведь пришла не за тем, – спохватывается вдруг Лизелотта. – Я ищу вашу Ингрид.
Боже мой, она говорит о девочке из моей книги. Девочке из Франкфурта-на-Майне, которую привезли на насильственную смерть в Минск и которая во время облавы укрыла меня от погромщиков на территории зондергетто. Она ее ищет, зная только имя – Ингрид. Одно лишь имя.
– Пастор Дорман тоже хотел бы найти какие-нибудь следы.
Пастор и его сын Урс, тоже пастор, не раз бывали в Беларуси, в Минске, они оказывают помощь жертвам чернобыльской катастрофы. Вся эта семья – гостеприимная, духовная, интеллигентная. Жена Рудольфа Рита, женщина из Индии, роскошно носящая сари. Младший сын Иона. Их тоже волнует горькая судьба еврейской девочки, вывезенной в войну из родного города в мой город на смерть – от пули в зондергетто или от газа душегубки по дороге в Тростенец.
Фрау Лизелотта прерывает мои мысли.
– Мы, немцы, должны восстановить в памяти имена несчастных, которым Гитлер уготовил такую участь. Это наш долг.
На всех встречах в Германии я слышала такие слова.
– Я ведь уже начала поиск, – продолжает она. – В еврейском музее, который у нас тут, во Франкфурте-на-Майне, мы вместе с директором изучаем списки людей, увезенных в Минск. Просмотрели состав транспорта, отправленного в сорок первом. Но там записаны только фамилии. Имен нет. Ингрид нет.
Не так давно немецкий писатель и публицист Пауль Коль подарил мне свою книгу «Я удивляюсь, что еще живу». Там говорится о том, что первый транспорт с евреями из Франкфурта-на-Майне пригнан в Минск 11 ноября 1941 года. В нем находились 1042 человека. Значит, фрау Лизелотта просмотрела 1042 фамилии!
– А в минских архивах можно что-нибудь узнать? – спрашивает она.
Я отрицательно качаю головой и молчу. Мне больно и стыдно говорить о том, что тема уничтожения еврейства у нас в СССР была преступно проигнорирована, забыта.
Фрау Лизелотта принимает мое молчание за воспоминания и просит:
– Расскажите подробнее про Ингрид. Может быть, она из транспорта, отправленного в сорок втором? Я поеду в государственный архив в Кобленце и просмотрю остальные списки…
Мне хочется обнять эту женщину. Разве можно восстановить фамилию девочки, не зная ничего, кроме ее имени?
– Я не теряю надежды, – говорит Лизелотта. – Ведь узнали же фамилию женщины, автора песни, которую пели узники в Равенсбрюке! А тоже казалось невозможным.
Она заторопилась. Ей – на работу во вторую смену. Вместе с пастором Дорманом мы проводили Лизелотту до дверей, попрощались.
Удивительный Человек…