Позиционная война под Киевом с 07.08 по 24.08.1941.

Я сижу в центральном парке Гюмри, самого западного армянского города, расположенного прямо на закрытой границе с Турцией, и пишу в своём красном блокноте. С тех пор как я вернулся из Украины, прошло почти две недели. Там, в панельном здании гостиницы советских времён, мы с Еленой, моей коллегой, проводили семинар по устной истории и переосмыслению прошлого, а свободную субботу я использовал для собственных изысканий.

В 8:30 у двенадцатиэтажного панельного дома, где живёт Елена, мы встречаемся с Алексеем. Вообще-то, встречать нас должен был Павел. С обоими я познакомился на семинаре. Они историки-любители, занимаются историей оккупации Киева во время Второй мировой войны. К сожалению, занимаются довольно некритично: на экскурсии для участников семинара они произвели впечатление людей, интересующихся только военной стороной дела. Вместе мы осмотрели защитную стену, которую Советы возвели вокруг города в двадцатых годах, чтобы отразить возможное польское вторжение. Однако эти укрепления, состоящие из сотен бункеров (по-русски называемых дотами, или долговременными огневыми точками) на четырёх человек, впервые использовались в 1941-м против немцев. Кроме того, мы посетили могилу неизвестного советского солдата, которую Павел и его друзья нашли на обочине дороги на выезде из города.

Обычное захоронение постепенно превратилось в колоритный мемориал. Когда тело солдата обнаружили, заинтересованные происходящим, на место пришли жители расположенных через дорогу дач. Между ними и группой Павла случился диалог. После один из дачников окружил могилу каменным кольцом, другой поставил памятник, на нём появилась надпись, рядом – цветы и тенистые деревья, жители стали заботиться о могиле и заниматься историей найденного солдата.

Земля на западной окраине Киева до сих пор хранит бесчисленные останки ненайденных и неопознанных солдат как с немецкой, так и с советской стороны. Исследуя систему дотов, Павел и его группа почти каждый месяц находят новые останки. О немцах они сообщают в Союз по уходу за воинскими захоронениями, который перезахоранивает солдат на одном из крупных немецких кладбищ в окрестностях Киева. Иногда приезжают родственники, чтобы семьдесят лет спустя поприсутствовать на запоздалом погребении, но всё чаще не приходит никто. После могилы неизвестного солдата мы осматриваем ещё несколько дотов, наполовину утопленных в землю.

Четверо обстреливали приближающихся фашистов через узкие щели из пулемётов с водяным охлаждением. Пятый управлял перископом в центре бетонного куба площадью 20 квадратных метров. Целиться самим было невозможно, и наводчик (возможно, даже наводчица!) отдавал приказ, какой из четырёх пулемётов должен стрелять. Немцы захватывали доты через их единственное слабое место – отверстие для перископа. Они пробирались к доту, с немалыми потерями достигали крыши, срывали стальную крышку выдвижного перископа и бросали в отверстие гранату или две. Лишённый «зрения» дот штурмовали и захватывали. Перед одним из таких бункеров группа Павла установила информационные стенды из тентовой ткани. На них по-русски и по-украински описаны военно-технические особенности объекта и размещены фотографии немецких солдат, которые Павел или кто-то из его группы скачал из интернета. На одном из снимков изображены солдаты вермахта из 71-й пехотной дивизии: они позируют фотографу у дота, перед которым прямо сейчас стоит наша группа. Дот на снимке сильно повреждён с нескольких сторон, дверь вырвана, а в пяти метрах перед входом лежит распластанное тело красноармейца. Три немецких солдата улыбаются в камеру.

Сегодня дот находится на территории одного из пригородных посёлков хрущёвской эпохи в обрамлении десятка выстроенных по единому плану двухэтажных домов на несколько семей, теперь полуразрушенных. Совсем рядом детская площадка с горкой и качелями. На скамейке сидят местные старики и наблюдают за происходящим в доте и вокруг него. В конце экскурсии, которую Павел пересыпает многочисленными подробностями из военной истории, пожилой мужчина, вероятно, тоже из группы Павла, поёт под аккордеон песни советского прошлого и собственного сочинения.

Теперь я точно испытываю смешанные чувства относительно характера экскурсии. Я спрашиваю себя, каковы, в сущности, цели и убеждения этих историков-любителей – исторические постройки вроде дотов, ностальгические песни, технические данные об огневой мощи пулемётов и далее по списку? Но чего я, собственно, жду от такого сообщества здесь, в Киеве, городе, на въезде в который стоит стела с надписью «Город-герой»? С другой стороны, разве не были героями те мужчины и женщины, что служили в Красной армии и освобождали Европу от фашизма?

Участники группы ни в коем случае не говорят ничего плохого о немецких солдатах: совершённые зверства – Бабий Яр или резня в Житомире (и это если вспоминать только самые масштабные преступления немецких солдат под Киевом) – не упоминаются вовсе. Меня как представителя немецкой стороны (которым я, несомненно, являюсь, нравится мне это или нет) никто ни в чём не обвиняет. Совсем наоборот: люди, окружающие Павла, восхищаются солдатами Второй мировой войны. Восхищение распространяется не только на своих, но и на немцев, и это несмотря на то, что военнослужащие вермахта и члены спецподразделений самым жестоким образом уничтожили несколько сотен тысяч мирных жителей. Как мне кажется, в основе этого восхищения лежат представления о мужественности: были времена, когда мужчина ещё мог быть мужчиной, были вещи, ради которых стоило убивать и умирать. Сегодняшняя эпоха с её размытыми границами и двусмысленностями подавляет, они тоскуют по прежним временам, на их взгляд, более простым.

Мы едем дальше, к последнему доту нашей семинарской экскурсии. В лесу, примерно в километре от трассы, находится ещё один бункер – с длинным подземным коридором под искусственным холмом. Самодельный указатель на дот № 179 вандалы сбросили в канаву. Я фотографирую его: на одной стрелке написано «Дот № 179», на другой, указывающей в противоположном направлении, – «К линии фронта». Мы идём к поляне, и уже издали я замечаю людей в нетипичной одежде, стоящих перед входом в бункер. Мои подозрения подтверждаются, когда я подхожу ближе и вижу двух солдат – советского и немецкого – в оригинальной военной форме, с оружием тех времён. Они, смеясь, приветствуют нас и приглашают сделать групповое фото. Снимок на память предполагает рукопожатие, я протягиваю руку только человеку, одетому в советскую форму, и произношу: «Я не подаю руки фашистам», моё заявление остаётся без комментариев.

Теперь нужно пройти по подземному коридору. Павел объясняет нам, что они регулярно проводят такие экскурсии для школьников. Чтобы продемонстрировать, как невыносимо грохотало в бункере во время войны, делают несколько выстрелов холостыми патронами. Перед стрельбой мы получаем совет – держать рот открытым, чтобы ударная волна была менее опасна. Я объясняю, что и без того страдаю от шума в ушах (это чистая правда), и, поблагодарив, отказываюсь от этой части экскурсии. Однако быстро становится ясно, что такое поведение неприемлемо. Так что я следую за группой вглубь тёмного лабиринта туннелей, затыкая уши пальцами и слегка приседая. В какой-то момент человек в форме красноармейца стреляет. От взрывной волны моя рубашка трепещет, кто-то из группы кричит. «Что за бред», – думаю я, когда снова вдыхаю свежий лесной воздух.

Мне очень хочется как можно скорее покинуть территорию военных игр, я ссылаюсь на то, что время уже позднее, а завтра рано вставать. Напрасно: я единственный в группе, кто хочет уйти. Тем временем экскурсия, возглавляемая нацистом и красноармейцем, перемещается за искусственный холм. Реконструкторы выходного дня спаяли из найденных гильз разного калибра скульптуру, теперь этот неуклюжий, бесформенный объект, покрытый чёрным лаком, стоит на трассе. «Это искусство или можно выбросить?» – шепчу я Елене по-русски. Она не понимает моего юмора. Снова время петь, старик опять достает аккордеон, юная опрятная провинциальная красавица протягивает ему ноты и текст. Мои коллеги наслаждаются вечерним солнцем и ностальгическим пением. После можно сфотографироваться. Мне предлагают сделать это первым, я отказываюсь.

Алексей – коренастый мужчина лет 35 в тесноватой серой футболке поло, на его лбу проступает пот. Мы садимся в японский автомобиль среднего класса, выезжаем из двора Елены и сворачиваем на главную дорогу. Я оказываюсь на заднем сиденье, Елена впереди, что освобождает меня от необходимости вести с Алексеем утомительные разговоры на русском. В программе сегодняшней субботы два места, связанные с Карлом, – Ирпень, за это время ставший почти частью Киева, и Житомир, находящийся в 120 километрах к западу от украинской столицы.

«Позиционная война под Киевом (Дачи Ирпень) с 14.09 по 30.09.41. После – назад в Бердичев (50 к.м.) Там мы находились с 2.10.41 до 5.10.41», – пишет дед в своём военном отчёте. Одно-единственное предложение. Сегодня я хочу следовать ему.

Местом встречи в расположенном неподалёку от Киева Ирпене оказывается – могло ли быть иначе – дот. Мы приехали заранее и в ожидании живущего в Ирпене Константина, ещё одного участника семинара, спускаемся к реке. Сейчас май, и широкая сочно-зелёная пойма тянется до самого горизонта. Куда ни взгляни – плодородные заливные луга, местами, пожалуй, слишком заболоченные, местами отданные под земледелие. Сам Ирпень в этом месте неспешный, шириной метров десять. В 1941-м здесь, у взорванного железнодорожного моста, окопался 194-й пехотный полк, в котором служил Карл. Сегодня, спустя 73 года, под восстановленным мостом из глубоко проржавевшей стали стоим мы с Константином, 50-летним аллергиком с красным лицом. Он рассказывает мне, что немцы здесь почти не воевали – скорее, уютно устраивались на дачах неподалёку от берега. По нескольким импровизированным мостам мы перебираемся через реку и её разросшиеся луга. Константин хочет показать мне укрепления – речь снова заходит об этих маленьких бункерах. В юности он часто играл здесь, но теперь не может вспомнить, где именно находился дот.

В поле работают женщины с заколотыми волосами, они пропалывают сорняки, быстро прорастающие в чёрной как смола плодородной земле. Их позы, наряды и картина в целом напоминают сборщиц риса, которых я видел однажды в далёком Лаосе. Мы несколько беспорядочно блуждаем в подлеске, снимаем с лица паутину, топчем улиток вместе с их раковинами и, наконец, сдаёмся: Константин просто не может найти это место.

Я фотографирую попеременно на мобильный телефон и «Инстаматик» деда. Интересно, получатся ли эти снимки? Плёнку я купил в интернете, если верить штампу на упаковке, срок годности истёк в сентябре 1992 года.

Мы возвращаемся и вскоре уже едем вдоль железнодорожных путей в центр Ирпеня. Это буйная смесь полуразрушенных советских предприятий, частично отремонтированных, а частично брошенных на произвол судьбы панельных домов и архитектурных экспериментов по самовыражению конца девяностых. Центральная площадь Ирпеня квадратная. В центре площади неизбежный военный мемориал, рядом мэрия, простое трёхэтажное здание, фасад которого приобрёл черты классицизма уже после распада Советского Союза. На другой стороне площади краеведческий музей, который Константин хочет мне показать, однако музей – и я думаю, это совсем не плохо – сегодня закрыт. Мы едем дальше по щербатым улицам и останавливаемся у парка, обнесённого стеной, с ржавым турникетом и сторожкой. Здесь, как и прежде, находится дом писателей: на площади около гектара в пышной зелени заброшенного парка вольготно расположились небольшие, похожие на виллы домики, ожидающие своего, кажется, не такого уж далёкого конца. Это сценарий постсоветского одичания кажется мне невероятно романтичным и притягательным, по крайней мере на первый взгляд. Необузданная мощная зелень обхватывает, обнимает здания ушедшей эпохи и, кажется, в итоге их поглотит.

Константин рассказывает, что до войны эти места выглядели примерно так же. Что тогда здесь был санаторий. Что в 1941-м немцы использовали дома и саму территорию как базу для захвата центральной части Киева. И что, вполне вероятно, мой дедушка лежал здесь (мы входим в очень старый фахверковый домик с двумя острыми башенками), в этой комнате, и даже кровати могли бы точно так же стоять в дальнем углу. Здесь я готов согласиться с Константином: три кровати с металлическим каркасом действительно выглядят так, как будто им не меньше 70 лет. C веранды, деревянные перила которой покрыты сильно облупившейся коричневой краской, открывался живописный вид на долину Ирпеня. Почему Константин с такой радостью и таким чувством удовлетворения показывает мне всё это? Что он чувствует, стоя здесь, рядом со мной? Какие мысли приходят ему в голову? Я не решаюсь спросить.

Дальше мы подходим к очевидно более новому зданию: в тёмном зале с тяжёлыми пурпурными шторами стоит запах распада. Здесь же выстроились девять ящиков из органического стекла с украинским гербом. Завтра, в воскресенье, в стране пройдут президентские выборы. Около месяца назад киевлянки и киевляне заняли Майдан, центральную площадь города, выступая за подписание соглашения с Европейским союзом. Больше ста из них заплатили за это своей жизнью. Вестибюль избирательного участка украшает почти квадратное зеркало с золотой рамой в человеческий рост. Я фотографирую в нём нас четверых.

Поездка продолжается уже без Константина, который остается в Ирпене, мы направляемся в Житомир. Пейзажи напоминают север Нижней Саксонии – равнинные, плодородные, с редкими лесами. Въезд в город обозначен бетонной стелой – сужающейся кверху и облицованной тёмно-коричневой плиткой с семью белыми буквами: Житомир. Справа указан год: 884. Готовя «Инстаматик» к съёмке, я думаю о том, что чем моложе и аисторичнее выглядят места, тем навязчивее попытки связать их возникновение с как можно более ранней датой.

Дорога прекрасная. Прежде чем свернуть в центр, Алексей останавливается у придорожного кафе «Петроград». Мы сидим на веранде под деревянным навесом и заказываем четыре порции украинских дерунов со сметаной и компот. Алексей проглатывает две и покрывается потом. Кажется, он несколько раздражён тем, что вынужден жертвовать своей субботой, чтобы возить по окрестностям какого-то немца. Но отказать заболевшему другу (или точнее товарищу) он не мог, а я за годы жизни в Восточной Европе и Центральной Азии привык принимать предложения местных совершенно беззастенчиво.

Опасаясь высокого содержания сахара и пуринов и снова переживая за своё здоровье, я едва пробую слишком сладкий компот из размоченных сухофруктов – сомнительный местный деликатес. Тем временем Алексей, потея, поедает десятый дерун и, кажется, снова приходит в бодрое расположение духа.

Сегодня в Житомире около 300 тысяч жителей. Когда дед был здесь, айнзацгруппы СС уничтожили почти всех евреев в городе и окрестностях. В своём альбоме Карл оставил только одну фотографию, которую можно однозначно определить как житомирскую. Алексей показывает её хозяину кафе и спрашивает, не знает ли он, где мог быть сделан этот снимок. Хозяин, мужчина сорока с лишним лет, с пивным животом и щетиной, сразу узнаёт белое двухэтажное здание: «Похоже, это улица Михайловская».

Мы сворачиваем с трассы, напоминающей автобан, на большой проспект и добираемся до нужной нам Михайловской. На снимке Карла участок улицы с двумя белёными зданиями. Пространство кадра разрезают трамвайные рельсы, слева въезжает тяжёлый военный грузовик с большой звездой «мерседес-бенц» на радиаторе. Он забит уставшими солдатами вермахта, развалившимися в кузове. Рядом с грузовиком вниз по улице бегут около двадцати советских военнопленных в узнаваемой форме. С балкона одного из домов за всем этим наблюдает солдат, чью форму я не могу разглядеть. Он заложил руки за спину, взгляд кажется пустым, застывшим, отсутствующим. Второй сидит позади, на стуле, почти полностью скрытый балюстрадой. На обочине дороги в нескольких метрах друг от друга растут молодые деревья. Железная решётка защищает их стволы от повреждений. Вся улица выглядит только что отстроенной или по меньшей мере свежеотремонтированной. Фотограф – скорее всего, мой дед – снял эту сцену, стоя на тротуаре через дорогу.

Один солдат из колонны нагибается и, видимо, что-то поднимает. Нет, теперь я вижу, что остальные держат в руках посуду, а его чашка с металлической ручкой, видимо, выскользнула из рук на немощёную улицу, и содержимое – был это суп или просто вода? – выплеснулось на землю. В его движении попытка предотвратить несчастье. Кое-кто из товарищей развернулся в его сторону и молча наблюдает за происходящим. Что означает это событие для предельно истощённого солдата? Отдал ли ему позже кто-то из своих часть своего пайка? Куда вообще направлялась эта колонна? В организованный лагерь для военнопленных или на верную смерть? Донесения об обращении вермахта и других нацистских служб с советскими военнопленными не сулят ничего хорошего.

Вместе с Еленой и Алексеем я иду по той самой улице, где стоял Карл. За все эти годы, а их было как-никак 73, она почти не изменилась. Лишь два дома не устояли перед советским послевоенным строительным бумом (или перед бомбардировками Второй мировой?). Деревья – судя по листьям, это липы – теперь выше домов и в жаркие дни вроде сегодняшнего дарят спасительную тень, приглашая на прогулку. Нижние этажи заняли салоны сотовой связи, канцелярские магазины, кафе, рестораны и другой мелкий бизнес, ставший сегодня привычным. На месте отсутствующих домов появилась довольно уродливая площадь с ржавым фонтаном и грязно-бирюзовой чашей, разрушающая общее впечатление почти музейного места.

Амбиции Алексея – разыскать точное место, откуда дед сделал фотографию Михайловской улицы. Для меня это не так уж и важно, я хочу проникнуться атмосферой места, пропитанного общей и частной историей, побродить и сделать несколько снимков повседневной жизни сегодняшнего Житомира. И всё-таки я включился в игру: мы стоим на обочине, склонившись над планшетом и анализируя единственную фотографию Карла. Прохожие приостанавливаются, оглядываются на нас, перешёптываются и идут дальше, унося с собой пакеты с покупками. Полуденная жара в конце мая 2014-го неумолима.

«Чуть-чуть дальше. Нет, нет! Это не может быть здесь: окна на фото полукруглые, а эти совсем прямые. Но посмотри на балкон, там, наверху, разве у него не такие же переплетённые перила? Да, точно! Здесь! Именно здесь он и должен был стоять!»

Теперь и Алексей совершенно расслаблен и счастлив, особенно когда я говорю, что никогда бы не нашёл точного места без него. Мы доходим до конца Михайловской, а потом бредём (я и Елена со стаканчиками ванильного мороженого) назад к машине.

Меня накрывает странная пустота. Я только что побывал там, где 73 года назад мой дед снял на камеру советских военнопленных. Я стою (возможно!) ровно на том клочке земли, где стоял он. Я, в общем-то, получил то, что хотел, связал абстрактную реальность фотографии, которую нашёл в дедовских документах, с конкретным настоящим запечатлённого на ней места. Но в чём смысл? Что мне это даёт?

Я вновь глубоко сомневаюсь в правильности выбранного подхода. Мне что, мало своих проблем? В моём времени? В моей жизни? Настолько, что я занялся жизнью деда и его поколения? Затихший и погружённый в себя, я сижу на заднем сиденье Алексеевой «тойоты», пока мы выбираемся из Житомира, ориентируясь по трамвайным путям. Мы почти покинули город, за окном похожие на дачи пригородные посёлки с маленькими, любовно ухоженными садами, но вдруг слева от нас мелькает звезда Давида на входе на житомирское еврейское кладбище. Не попросить ли Алексея остановиться? Обязательно ли еврейское кладбище к посещению здесь, в городе, где немецкие оккупанты уничтожили почти всех евреев?! Мне не по себе: в моём сознании политически верное чувство ответственности ведёт неустанную борьбу с ностальгической инерцией жаркого майского дня. Да и, с другой стороны, могу ли я снова просить Алексея остановиться? В конце концов, у него семья и он хочет быть дома вовремя. Следует ли мне, в самом деле, и дальше нагружать Алексея и Елену нашими немецкими травмами? Пока я мучаюсь, кладбище исчезает из зеркала заднего вида. Я увильнул от посещения еврейского кладбища в Житомире.

Два следующих пункта нашей программы – идея Алексея. Посещение бункера Гиммлера и немецкого военного кладбища. Они оба были частью гитлеровского комплекса «Вервольф», строительство которого началось осенью 1941-го, то есть после пребывания здесь Карла. Из Житомира мы отправляемся в сторону Винницы, она расположена южнее, за Бердичевом. Несколько раз нам приходится спрашивать, где находится бункер Гиммлера, фюрера СС и ответственного за Холокост: указателей нет. Мы проезжаем тёмные высокие ели и берёзы и сворачиваем в смешанный лес – Хегевальд, как называли его немецкие оккупанты. По дороге сюда в маленьком посёлке нам рассказали, что бункер стоит на бывшем советском аэродроме: «Метров через сто, за небольшой берёзовой рощей, резко сверните направо, на грунтовую дорогу, там и увидите бункер», – сообщает парень в чёрной майке с золотым крестом, намывающий свою тюнингованную «Ладу-Самару» с задним спойлером.

С третьей попытки мы вроде бы оказываемся на верном пути: в окружении густого леса и самостроенных деревянных бараков в центре небольшой площади стоит некогда внушительное административное здание (времён аэродрома или это всё же нацистская постройка?). Но отыскать бункер никак не удаётся. Мужчина лет пятидесяти с трёхдневной щетиной, одетый в винно-красный спортивный костюм, красит металлическую дверь красной антикоррозийной краской. Он снова и снова обмакивает лохматую кисть в обрезанную пластиковую бутылку. Парень лет двадцати – по всей видимости, его сын – стоит рядом и явно хочет найти применение своим скудным знаниям английского: «Hello! Where are you from?» – «I’m from Germany» – «Ah, Germany, interesting»[13]. Алексей спрашивает, то ли это место, и если да, где же знаменитый бункер, «ставка Гиммлера». Человек с кисточкой поднимает руку (краска при этом капает на пыльную землю и ему на куртку) и указывает на неприметный барак: «Там!» Теперь мы замечаем поросший мхом бетонный куб метра четыре в высоту и, может быть, пять в ширину. Местные строители воспользовались его прочной внешней стеной и облепили бункер постройками из дерева, гофрированного железа и строительного мусора, сделав его почти полностью невидимым. Симпатичный способ дематериализации «несокрушимых» бетонных стен почти метровой толщины. С обратной стороны бункера, в метре от земли, расположен бирюзовый люк с запорным колесом, напоминающий люки из фильмов о подводных лодках. От человека в спортивном костюме мы узнаём, что административное здание, стоящее на поляне, тоже было частью немецкого квартала. Попытка обследовать территорию дальше (за бункером находится ещё одно большое здание с остроконечной крышей) заканчивается тем, что нас прогоняет целая стая полудиких собак со свалявшейся шерстью. «Они опасны?» – спрашиваю я у человека с кисточкой. «Без понятия», – лаконично отвечает тот, стоя по другую сторону площади.

Польза от путешествия к бункеру Гиммлера кажется мне весьма ограниченной. На обратном пути, не доезжая до моста через реку Гуйва, мы сворачиваем налево и останавливаемся перед кладбищем площадью около половины гектара. Оно огорожено стеной не выше колена. Девять гранитных стел в человеческий рост с обеих сторон плотно исписаны именами погибших немецкого происхождения. По моим осторожным оценкам, это тысячи имён. Немного в стороне, под деревом, отдыхают две молодые женщины. Рядом стоят газонокосилка и прислонённые к стволу садовые инструменты. Женщины улыбаются, оживлённо болтают, доставая из пакета вареники, – поздний обед.

Мы не задерживаемся. Мне не по себе среди этих братских могил. Не потому, что меня шокирует присутствие тысяч мёртвых, точнее их останков, но потому, что я никак не могу избавиться от гнетущего чувства, которое одолевает меня здесь: тысячи преимущественно молодых мужчин погибли за преступный режим. Тысячи молодых немецких мужчин, несмотря на свой возраст, успели принести столько горя. Мне стыдно за своё происхождение – здесь, на этом аккуратном, ухоженном немецком кладбище в украинском Житомире.

Мы молча едем по хорошей дороге – назад в город-герой. Я прощаюсь с Еленой и Алексеем, передаю Павлу пожелания скорейшего выздоровления и беру такси в аэропорт Борисполь.

Несколько дней спустя в почте обнаруживается письмо от Константина из Ирпеня. Я переслал ему фотографии деда – по крайней мере, те, что, на мой взгляд, могли быть сняты во время «русской кампании» – и попросил ещё раз посмотреть, не узнает ли он что-нибудь. И Константин действительно узнал – монастырь Кармелитов Босых в Бердичеве. К письму он прикрепил вордовский документ с фотографиями разных десятилетий прошлого века, а также русскоязычный текст об истории монастыря. На фотографии Карла – это становится ясно, когда я сравниваю её с присланными довоенными изображениями – видны разрушения: главная башня лишилась стропил, боковая, меньшего размера, наполовину разрушена. В приложенном тексте содержатся пояснения: во время Второй мировой войны Мариинский костёл сильно пострадал, в 1941 году пожар уничтожил икону Пресвятой Девы Марии и монастырские постройки. Я горячо благодарю Константина за отправленные материалы и одновременно выражаю сожаление, что этот значимый монастырь – согласно тексту, главная достопримечательность города – был уничтожен моими предками.

Два дня спустя Константин отвечает: «Дорогой Маттиас, я хотел бы добавить, что монастырь был разрушен пожаром, который случился до начала войны. Эту информацию я нашёл в интернете. Но всё равно очень жаль…»

Читая письмо Константина, поначалу я, конечно, испытываю облегчение, но потом у меня возникают сомнения: я раздумываю, не следует ли ещё раз проверить, что это был за пожар. Я гуглю, просматриваю украинские и русские сайты, читаю страницу за страницей, но не нахожу никакой дополнительной информации о пожаре – ничего, что бы подтвердило или опровергло версию Константина.

Что ж, пусть будет так, мне следует верить Константину. Но я не могу избавиться от ощущения, что он мог написать это только для того, чтобы успокоить меня.

По дороге в Житомир

Киев

Железнодорожный мост в Ирпене

Посетители экскурсии выходят из дота