Военный отчёт Карла Крюгера состоит всего из двух с половиной машинописных страниц. Он открывается заголовком «Всё ещё известные мне номера полевых почт». В списке имена и адреса пяти боевых товарищей, а также «адреса военных квартир», записанные на полях от руки. Здесь не только военные, но люди и семьи, у которых он жил. Далее сжато, предложение за предложением, дата за датой описываются перемещения ефрейтора, а затем обер-ефрейтора Карла Крюгера. Отчёт завершается в середине третьей страницы словами: «Затем нас перебросили к предмостному плацдарму мы перешли на этот плацдарм по подвесному мосту[8]. Примерно через 14 дней началось дальнейшее продвижение». Последняя упомянутая дата – 10 мая 1942 года. Карл пишет, что в этот день 71-я пехотная дивизия вошла в Харьков, и лаконично отмечает: «71-я дивизия больше не участвовала в боях за Шарков[9]». При этом в заголовке отчёта указаны совсем другие даты – «27.08.1939 – 29.07.1945». Почему же он заканчивается уже на третьей странице, в мае 1942 года?

Помимо отчёта, набранного на машинке, в серой папке обнаружился листок из недельного календаря ганноверской фирмы «Гизеке» (до сих пор продающей парикмахерские принадлежности) за период с 26 января по 1 февраля. Год, к сожалению, не проставлен, но после некоторых изысканий его можно определить. В период с 1930 по 1993 год 26 января выпадало на воскресенье ровно десять раз. Если внимательно посмотреть на вырванный листок, можно обнаружить, что на не исписанной Карлом обратной стороне отмечены фазы Луны – 28 января и 4 февраля, растущая Луна и полнолуние. Сопоставив одно с другим, можно утверждать: листок был взят из календаря за 1958 год.

Были ли записи внесены в том же году или Карл воспользовался старым календарём позже, за неимением альтернатив или в приступе протестантской бережливости? Маловероятно, что он использовал актуальный календарь. Скорее старый, год или два спустя – это выглядит реалистичнее. Итак, 1959-й или 1960-й? Датировка порождает новые загадки. Как он мог запомнить все эти даты и адреса, учитывая, что с момента окончания войны (если взять самый ранний возможный год – 1958-й) прошло не меньше тринадцати лет. Всё это должно было быть записано раньше где-то ещё. На клочках бумаги? В военном дневнике? К сожалению, в его бумагах нет ни одной зацепки. Уничтожил ли Карл исходные записи, после того как перенёс их в календарь? Если да, то почему? Была ли информация перенесена выборочно, отфильтрована? Был ли период с мая 1942 года до окончания войны в 1945 году отражён в оригинальных записях в соответствии с заголовком машинописного отчёта?

Так или иначе, Карл взял один из этих календарей на пружине, рекламный подарок ганноверской фирмы, и перенёс в него свой военный отчёт (или его вторую версию?). В верхней части найденного в папке календарного листка перечёркнутое предложение, которое встречается и в печатной версии: «… началось дальнейшее продвижение». И сразу после: «В русском плену… Готтсвальден (или Готтсавальдерн)… вблизи Луккенвальде». Слово «Готтсвальден» небрежно обведено, в той же манере подчёркнуто название города «Луккенвальде». Следующие шесть дней не заполнены. К 1 февраля относится ещё одно место – «Ютербох (или Ютербок)». Скорее всего, имеется в виду находящийся неподалёку от Луккенвальде Ютербог. Края листа Карл (погружённый в свои мысли?) разметил короткими штрихами одного размера. Возможно, каждый такой штрих обозначает событие, которое планировалось включить в отчёт позже. Или так отмечены события, которые он намеренно опустил?

В поле «30 января» десять штрихов. Десять небрежных зарубок, выстроенных в ряд, как делают при перечислении. Но первые четыре не перечёркнуты пятой, значит, речь не идет о подсчётах? На странице есть ещё несколько подобных пометок – разрозненных, не связанных друг с другом, как будто случайных. Кажется очевидным, что при перепечатке рукописных страниц Карл таким образом помечал уже сделанное. Печатный отчёт тем самым появился много позже рукописного календаря, от которого остался единственный листок. Но я ещё помню календарь целиком. Помню, как Карл показывал его мне, зачитывал выдержки, объяснял. Вполне возможно, что именно мой интерес побудил Карла переписать отчёт набело, это случилось где-то в середине восьмидесятых. К тому времени он, пожалуй, и сам не помнил, что из первых рукописных заметок было опущено, а если помнил, то наверняка фрагментарно. Да и хотел ли он вообще помнить о трёх последних годах войны – с мая 1942-го по май 1945-го?

1958. В сентябре Карлу Крюгеру исполнилось 44 года. Подходящий момент, чтобы оглянуться назад, подвести итоги, обдумать прожитое? Переосмысление, лакировка, забвение. В моей голове роятся вопросы. Зачем писать отчёт о войне? (А потом ещё один, больше напоминающий маршрутный лист, почти полностью лишённый повествования.) Потому что каждый день сталкиваешься с её травмами заново? Для будущих поколений? Для собственных внуков? И опять же: почему отбрасывается «самое интересное» – наступление на Сталинград, поражение, тотальная война? Потому что писать об этом было бы слишком болезненно? Потому что невозможно взять ручку, поднести её к бумаге и выразить невыразимое? Почему? Что там произошло?

Я пытаюсь заглянуть в Карла Крюгера – человека, покопаться в нём. Чем глубже я погружаюсь, тем больше загадок мне открывается.

«С августа 1942 года 71-я пехотная дивизия переправилась через Дон, взяла Карповку и Россошку и наконец достигла Сталинграда. Здесь в январе – феврале 1943 года дивизия была разгромлена». Так заканчивается описание сражения, которое я нашёл в интернете.

А ведь всё так хорошо начиналось. Если проследить маршрут первых трёх лет, то отчёт (я включаю сюда и рассказы деда, адресованные мне как внуку) больше похож на путешествие 23-летнего парня, полное приключений. Призван в армию в августе 1938 года, направлен в подразделение снабжения, оттуда в Кайзерслаутерн, затем в Пирмазенс для охраны склада боеприпасов на Западном валу[10]. В конце года Карл отправился в Рушберг под Марнхаймом в земле Рейнланд-Пфальц, затем в Нидеркирхен, Грумбах и, наконец, ротным парикмахером (!) в Нидеркирхен-Дайдесхайм (к слову, прекрасный винодельческий регион). С 18.12.1939 по 01.01.1940 – отпуск с выездом на родину. Рождество дома, и это во время войны. Затем начинается Французская кампания. Карл пишет: «Через люксенбургскую границу 12.05.1940 в 6 утра / Через бельгийскую границу 14.05.1940». Читая и перечитывая эти строчки, я чувствую эйфорию молодого солдата, как будто слышу его возбуждённый голос, он звучит в полную силу здесь, в 2014-м: «Наконец-то что-то происходит! Наконец-то началось! Наступаем на Францию!!!!!» Пять восклицательных знаков. Пять – со всей силой вдавленных в бумагу, хотя они были набраны по меньшей мере спустя десять лет после окончания войны. Сегодня нам трудно представить, что значило для молодого немца, родившегося в 1914 году, вступить во Францию. Дитя своего времени, сформированный вездесущей пропагандой, он, должно быть, чувствовал себя причастным к историческому подвигу. Наконец-то Германия преодолела «позор Версаля», расквиталась с заклятым врагом. Простой солдат Карл Крюгер из Бирбергена, чей отец был всего-навсего рабочим, творил историю или по меньшей мере был свидетелем её творения. Неужели чувство гордости переполняло его и спустя время? Даже тогда, когда он перепечатывал календарь? Или восприятие и оценка событий, участником которых он был, стали другими? Я думаю, он разрывался между эйфорией юности и опытом взрослого человека, немца послевоенной эпохи.

Населённые пункты, взятые во время продвижения по Франции, отделяются друг от друга двумя косыми чертами – //. Почти по-модернистски, в экспрессионистском духе. Во всяком случае, скорость пяти восклицательных знаков не ослабевает: Музон // Стене // Верден // Сен-Миель // Нанси. С этим у меня ровно одна ассоциация: стаккато // шквальный огонь. Я чувствую мелкую дрожь. Среди документов Карла есть пожелтевшая картонная карточка формата А6 или вроде того, она подписана от руки: «Маршрут продвижения 71-й дивизии во Франции». Слева – карта региона между Люксембургом, Верденом и Нанси с проходящим по ней маршрутом, справа – текст, напечатанный типичной для того времени фрактурой. Он начинается с обращения «Солдаты!», а заканчивается фразой «Да здравствует фюрер!» за подписью командира дивизии Карла Вайсенбергера. Снова ощущается эйфория. «Вы штурмовали панцерверк[11] 505 и взяли 311-ю высоту. Вы стали первым немецким подразделением, прорвавшим саму линию Мажино». Дивизию окрестили «везучей», её символом был четырёхлистный клевер. Но не позднее Сталинграда везение закончилось. Если, конечно, можно назвать везением 90 убитых, 446 раненых и 17 пропавших без вести при штурме упомянутого панцерверка.

Далее Карл рассказывает о квартирах, на которых он жил. Впрочем, «рассказывает» звучит громко – он их перечисляет. Как человек, родившийся после войны, я понятия не имел, что солдат, отправляющихся, так сказать, в служебные поездки, нередко размещали частным порядком и подселяли в семьи – «расквартировали», как пишет Карл. Во всяком случае, на это указывают записи: «я жил у семьи Штоффель […] в Мамере, снова в Люксенбурге с 8 по 10.10.1940 и снова на частной квартире». Затем он проводит некоторое время в саксонском Лаусснице, у семьи Бергман, и это последняя квартира, внесённая в список. Общение с Бергманами, по всей видимости, оказалось довольно продолжительным. В наследстве Карла я нашёл переписку с ними, продолжавшуюся вплоть до конца шестидесятых.

После Саксонии и Бергманов Карл Крюгер отправляется в долгий путь на восток. Сначала поездом, затем пешком, время от времени грузовиками через южную Польшу в направлении сегодняшней границы с Украиной. Я ищу в Гугл-картах названия городов из отчёта и рассчитываю расстояния. Некоторых дорог тогда, по всей видимости, не существовало, несколько городов мне приходится исключить, поскольку я просто не могу их найти. Так или иначе, от Пульсница, последней точки на немецкой земле, до Киева около 1700 километров. Путь проходил через Вроцлав, Катовице, Краков, Жешув – здесь я запинаюсь, осознав, что Жешув расположен совсем рядом с Люблином, городом, где выросла мама моей дочери и где я сам неоднократно бывал. Оттуда, минуя Любачув, Карл двигался в сторону границы с тогдашним Советским Союзом. 18 июля 1941 года он достиг Житомира, расположенного в 120 километрах к западу от Киева. В этот же день в трёхсоттысячном городе свой штаб развернула печально известная айнзацгруппа «С». Айнзацгруппы полиции безопасности и СД[12] были идеологически подготовленными спецподразделениями, которые использовались для убийства евреев, коммунистов, рома и синти, людей с психическими расстройствами и других неугодных групп населения. Методы этих подразделений были настолько чудовищными, что офицер генерального штаба и действующего 51-го армейского корпуса Роберт Бернардис присоединился к операции «Валькирия». Он был казнён в Плётцензее в августе 1944-го за участие в покушении на Гитлера. Говорят, что три грузовика группы въехали в город вслед за танками вермахта. Вскоре после этого все житомирские евреи были убиты. Можно ли, будучи солдатом вермахта, войти в Житомир 18 июля и ничего не заметить? Можно ли прожить жизнь, открыть парикмахерскую, вырастить двух дочерей, быть хорошим дедом, ни словом не обмолвившись об этом? Или он говорил? С женой Тони? Вряд ли. Во всяком случае, мне он ничего не хотел рассказывать, вернее, почти ничего.

Войска вермахта. Наступление на Сталинград