ТАБУЛА РАСА!
ТАБУЛА РАСА!
ТАБУЛА РАСА!
МОЗГООЧИСТИТЕЛЬ!
Перед смертью, прежде чем навсегда покинуть свой дом и отправиться в дом престарелых, бабушка уничтожила множество вещей. Именно такое впечатление складывается у меня, когда я смотрю на весьма скромное наследство обоих супругов: все их личные вещи помещаются в небольшом чемодане. Не говоря о том, что задолго до этого дед, очевидно, избавился от вещей, которые могли бы пролить свет на то, что он делал в период с мая 1942 года до конца войны.
Почему люди уничтожают вещи, которые могли бы помочь потомкам сохранить память о них?
Это похоже на брак, который трещит по швам, на отношения, терпящие фиаско. Расставание с вещами, которые напоминают о другом, словно часть горевания и символическое начало новой жизни. Люди рвут фотографии, сжигают любовные письма, чтобы начать с чистого листа. Наверное, подобную логику можно применить к странным, на мой взгляд, действиям дедушки и бабушки. Избавление от старого, подготовка к новому, к тому, что должно настать после этого мира. Они и правда были настолько религиозны? Сомневаюсь.
Феномен намеренного уничтожения свидетельств собственной жизни и эго-документов характерен не только для Карла и его жены – вчера я убедился в этом ещё раз. Исследуя места пребывания деда и события его жизни, я обратился к его братьям, точнее, к оставшимся в живых родственникам Густава и Отто. Я надеялся на то, что у внуков могли сохраниться письма или открытки, которые Карл отправлял полевой почтой кому-то из братьев. Те же номера полевой почты могли пролить свет на перемещения Карла во время войны. Но не тут-то было.
Братья не были близки, а отношения Карла и Отто окончательно разладились после вышеупомянутых споров по поводу ухода за старой матерью. Хотя все трое жили неподалёку и у всех были машины, они редко навещали друг друга, с возрастом визиты окончательно сошли на нет. Я не могу сказать, как выглядит «нормальное» братское общение. Но то, как Карл, Густав и Отто обходились друг с другом, в любом случае нормой не назовёшь. Пока я пишу это, мне приходит в голову, что подобные отношения (точнее сказать, отсутствие отношений) складываются или, точнее, сложились и по отцовской линии в поколении моего отца. Здесь тоже не возникло никакого семейного единения: они узнали о смерти брата, покупая пиво в местном киоске и расспрашивая о случившемся жену покойного. Не слишком здорово.
Связаться с родственниками Карла было затруднительно хотя бы потому, что ни я, ни мои родители не знали их точного места жительства и семейного статуса. «Разве она не была замужем?», «Разве её сейчас зовут не так-то и так-то?», «Нет, мне кажется, он умер в прошлом году». Поиски в интернете и большая удача позволили нам восстановить связь с дочерью брата Густава: она всё так же живёт в родительском доме, и ей самой уже за семьдесят. На вопрос, остались ли от её отца какие-то вещи, что-то, что может быть полезно в связи с моими поисками, она ответила обещанием ещё раз заглянуть на чердак и в подвал и перезвонить через неделю. Честно говоря, я не рассчитывал, на этот звонок. Хранящая молчание мамина кузина полностью соответствует моим представлениям об этой семье, склонной скорее молчать, чем говорить. Но я заблуждался. Она позвонила, долго разговаривала с мамой, заметно взволнованная тем, что услышала её через столько лет, и лишь в конце рассказала о том, что неожиданно вспомнила: перед смертью её родители сожгли всё, что напоминало о них, – фотографии, письма, вообще всё личное. Какое совпадение. И они тоже.
Воскресным днём я сижу в кабинете своего тбилисского дома и переписываюсь по скайпу с живущей на родине подругой. Каким-то образом мы выходим именно на эту тему, и я спрашиваю её – заранее предупредив, что прошу о спонтанном ответе – почему некоторые люди перед смертью сжигают все свои личные вещи? Не проходит и минуты, как окно чата начинает мигать оранжевым: «Я бы тоже не хотела, чтобы люди рылись в моих вещах… Ещё человек, который так поступает, в смысле сжигает всё, считает, что эти вещи уже никому не нужны. Он просто не хочет никого обременять после собственной смерти». В ответ на моё возражение, что сохранить память об этом человеке и его жизни будет затруднительно, если вообще возможно, она пишет: «Я бы не хотела оказаться (неверно) понятой, после того как мою жизнь проанализируют люди, которые меня даже не знали». То есть речь идёт о защите частной жизни после смерти. Интроверсия, охватывающая бесконечность. Однако больше, чем спонтанный ответ подруги, меня удивляет то, что мне самому это и в голову не пришло. Я объяснял сожжение виной – в смысле заметания следов, а также искуплением, своего рода актом очищения перед последним переходом. Почему я придал этому такое значение?
Последние недели я провёл у окна своего тбилисского кабинета, ежедневно занимаясь книгой, фоном играла одна и та же музыка. Иногда тихо, лишь мягко аккомпанируя потоку письма, иногда – в вязких паузах – громче. По воле случая первый трек альбома Dust – «Пыль» – Питера Мёрфи посвящён памяти и способности помнить – по крайней мере, таково моё первое впечатление. Когда-то Питер Мёрфи был фронтменом дарквейв-группы Bauhaus, но вот уже несколько лет живёт в Стамбуле и пишет мистические тексты и музыку о фундаментальных вопросах того и этого света, его композиции отмечены интенсивной погружённостью в принятый им ислам. В Things to remember – «Что нужно помнить» – том самом первом треке альбома, есть строчка: «And the other thing is the ability to be remembered» – «И ещё одна вещь – это способность запоминаться». В этом тексте Мёрфи объясняет, как, по его мнению, следует писать хорошую лирику: «Лирика обретает силу в способности бросить вызов логике», – пишет он, приводя в качестве примера строчку «Скажи, что твой любовник – рай». Вряд ли мы в это поверим, говорит Мёрфи, но в этом нелогичном высказывании всё равно можно увидеть смысл. Кроме этого качества важна способность запоминаться. «The ability to be remembered». Это не выходит у меня из головы, и, читая нагугленный текст целиком, я несколько разочаровываюсь тем, что фраза Питера Мёрфи лишь о поэзии.
И всё же этот аспект кажется мне важным в связи с исходным вопросом: почему человек уничтожает практически всё, что напоминает о нём? Кроме прочего, потому что не способен оставаться в памяти. Есть уничтожение как очищение (например, от вины) и как сохранение приватности (связано с интровертной базовой психологической установкой), но я бы добавил к ним уничтожение как отсутствие способности запоминаться или вспоминаться. Так проявляется отсутствующее, возможно, потерянное или даже подавленное осознание той части себя, что выходит за пределы жизни. Утраченное чувство более широкого контекста.
Это звучит несколько надуманно и становится ещё более спекулятивным, если я настаиваю на том, что жизненный опыт таких людей, как Карл, стал причиной утраты этой способности. Речь идёт об опыте всё разрушающей войны, аннулирующей в своей тотальности любые ценностные структуры. Быть частью этого конца времён, помогать создавать этот ад означало утратить способность оставаться в памяти, она была полностью стёрта. Нежелание, чтобы тебя помнили, – осознаваемая часть этого феномена, а вытекающая из неё потеря способности запоминать себя – бессознательная часть. И дело не только в том, что случилось непосредственно на войне, но также в послевоенной культуре, которая, вероятно, усугубила положение.
Я по-прежнему уверен, что одним из мотивов такого обращения с собственной историей стал обыкновенный стыд. Оба деда не хотели говорить о своём военном опыте в принципе, а к концу жизни они, по-видимому, пришли к убеждению, что лучше бы все позабыли о них самих – по крайней мере, в контексте военного периода. Сегодня нам кажется очевидным, что они не только не смогли избавиться от сомнений, но, напротив, лишь подогревали их. Мы почти задаёмся вопросом, правда ли деды верили, что всё это так легко сойдёт им с рук. Но, видимо, у военного поколения не было других средств, кроме замалчивания, подавления и уничтожения свидетельств. Вопросы 1968 года были в первую очередь возмущёнными обвинениями, но не способом понять. В этом отношении, несмотря на весь позитивный опыт, особенно 1970–1980-х, в большинстве семей – на нижнем уровне – переосмысление прошлого не удалось. По большей части деды унесли в могилу свои воспоминания, травмы и способы объяснения, если они у них были.
Свадьба Карла и Тони Крюгер, 10 октября 1943
Карл Крюгер и его жена Тони во время загородной поездки, 1960
Водительское удостоверение Карла Крюгера, 1970-е