Дорогая мама!

Вечером перед отъездом шлю тебе ещё одну быструю весточку c самым горячим приветом всегда твой сын Карл

На видовой открытке с тёмно-зеленой маркой «Гинденбург» номиналом шесть пфеннигов и надписью «Немецкий рейх» стоит штемпель Кёнигсбрюка от 27 марта 1941 года. Днём позже, 28 марта, 71-я дивизия Карла выдвинулась в оккупированную Польшу. На открытке изображены туристы, пьющие пиво на явно искусственно отсыпанном холме. Если присмотреться, можно увидеть, что за четырьмя из восьми столов сидят солдаты. Подпись: «Грюнметцмюле».

Мама, недолго думая, решила ехать со мной. По расписанию она должна прибыть на Центральный вокзал Берлина примерно в половине шестого. Разумеется, поезд опаздывает и процесс затягивается. На следующее утро мы садимся в маленькую чёрную машину, взятую напрокат, и выезжаем из Берлина в южном направлении. И снова А13. Правда, на этот раз поездка займёт больше времени: наш пункт назначения – Кёнигсбрюк – находится почти у самого Дрездена. Эта местность, как и Луккенвальде во Флеминге, для меня совершенная терра инкогнита. Можно объехать весь мир и почти не знать собственную страну.

Кёнигсбрюк иногда называют воротами в Вестлаузиц[37]: в северной части города расположен бывший военный полигон, превратившийся в заповедник «Кёнигсбрюкская пустошь». Википедия сообщает, что заповедник занимает почти 7000 гектаров, и это единственная официально признанная зона дикой природы Германии, говорят, здесь водятся даже волки. Хорошая альтернатива полигону. Мы проезжаем через маленькие деревушки с извилистыми улицами и понатыканными повсюду камерами. Боюсь, эта поездка окажется дорогим удовольствием.

Исторический центр Кёнигсбрюка образуют квадратная рыночная площадь, очень похожая на площади в Ютербоге и Луккенвальде, и две улицы, обрамляющие сердце города. Кофе в местном итальянском кафе на уровне, дружелюбие официантов – не то что бы. Мы приехали слишком рано. Хотя кафе открывается только в половине двенадцатого, нас всё равно обслужили, правда, не слишком приветливо. Наша первая зацепка – адрес из военного отчёта: «Отто Бергман, Гинденбургштрассе 77 К б, Кёнигсбрюк, 8291 Лауссниц». В интернете я нашёл открытку, на которой изображена рыночная площадь, прежде носившая имя Адольфа Гитлера, пивная «Zum Schwarzen Adler» («У чёрного орла») и примыкающая к площади Гинденбургштрассе. «Чёрный орёл» всего в двух домах от нашего итальянского местечка с террасой. На входе в здание висит большой баннер: «Здесь будет построен реабилитационный центр с квартирами для людей с ограниченными возможностями и пожилых». «Жильцы уже ждут», – сообщает местная газета. Это соответствует общему сонному впечатлению, которое производит на нас Кёнигсбрюк: красивый, но мёртвый. У «Чёрного орла» мы сворачиваем направо и ищем дом № 77 по Гинденбургштрассе, которая теперь именуется Карл-Тауш-штрассе, в честь местного скульптора. Но, во-первых, дома под номером 77 мы не находим, а во-вторых, здания, наползающие друг на друга, совсем не похожи на отдельно стоящий двухэтажный серый дом с фотографии Карла – вытянутый, оштукатуренный, с изгородью и садом.

«Это не здесь», – резонно замечает мама. Мы обращаемся к молодой сотруднице отеля. «Я даже не в курсе, кто такой Карл Тауш, а то, что здесь была Гинденбургштрассе, вообще впервые слышу». Язвительный комментарий о том, что, вероятно, она не в курсе и кто такой Гинденбург, оставляю при себе. На другой стороне улицы у входной двери беседуют двое людей в возрасте, и снова бежево-телесные. Судя по всему, типичный облик восточногерманских пенсионеров. Ужасно. С другой стороны, этой категории можно доверять. Я подхожу к ним с вопросом о Гинденбургштрассе, но нет. Они кое-что помнят о самой улице, но не знают, где она находилась. В конце концов, нам предлагают обратиться в городское информационное бюро – так в Кёнигсбрюке называется туристический центр. И снова современный офис с отзывчивой сотрудницей. Ей около пятидесяти, она в джинсах и блузе, с перманентной завивкой и красными волосами. Мы получаем брошюру в зелёных тонах «На велосипеде по Хайдебогену, между Эльбой и Шпрее» и сразу спрашиваем о Гинденбургштрассе. Нас приглашают в соседнюю комнату. Ещё одна сотрудница, ответственная за маленькую городскую библиотеку, а также сидящий за столом чуть поодаль от стойки молчаливый мужчина, поглощённый не то документом, не то книгой. Глядя на серые металлические полки, я вспоминаю справочную библиотеку Исторического семинара в Гейдельберге: по всей видимости, государственные учреждения Германии закупаются в одних и тех же мебельных. На задней стороне монитора виднеется инвентаризационный номер. «Эльке, ты можешь мне помочь? Эти двое ищут Гинденбургштрассе в Кёнигсбрюке». Я протягиваю листок с адресом и спрашиваю у женщины по имени Эльке:

– И что значит «К» рядом с номером дома?

– Это не номер дома, это нумерация пожарного реестра.

– Ага…

– Да, но такого номера в реестре Кёнигсбрюка никогда не было. У меня есть реестр улиц за 1935 год. Наверняка тут есть и Гинденбургштрассе – сегодня она называется Карл-Тауш-штрассе. Но 77 К – нет, такого номера точно не было.

– Может быть, это в Лаусснице, – отзываюсь я.

– А вот старого реестра улиц Лауссница у меня нет, – признается Эльке.

– Но Гинденбургштрассе там тоже была, – молчун подаёт голос и поворачивается к нам. Он одет в красно-белую клетчатую рубашку, шорты и сандалии, на вид ему около шестидесяти. – И Бергманы там тоже были. Я думаю, Отто Бергман был слесарем. Гляньте-ка в реестре жителей: очень может быть, кто-то из Бергманов до сих пор там живёт.

И вот мы стоим в кабинете женщины с завивкой. Я поражаюсь тому, как всё просто. В смысле узнать чей-то адрес… например, чтобы… убить. И откуда у меня эти абсурдные мысли.

Дорогая семья Крюгер,

шлю самый горячий привет из отпуска в Венгрии. Мне здесь очень нравится. Завтра мы поедем в Будапешт, а уже 18.08 вернёмся домой.

На открытке ухоженная цветочная клумба, держащиеся за руки пешеходы и здание с плоской крышей, вероятно, курортная лечебница. Штемпель Эстергома, города на севере Венгрии. К сожалению, марка, а вместе с ней часть штемпеля с датой отправки сорваны. В качестве страны назначения Гизела Бергман указала ФДР (sic!). Она родилась в 1937 году. Когда Карл был в Кёнигсбрюке, ей не было и четырёх. Среди документов Карла сохранилась фотография с её конфирмации, снимок подписан характерным крючковатым почерком: «Гизела Бергман прошла обряд конфирмации 18 марта 1951». На большинстве фотографий Гизела держит в руках целлулоидную куклу. С такими Карл будет иметь дело впоследствии, когда станет известным на всю деревню кукольным доктором. «Боевые части были размещены в основном на полигоне, войска снабжения рассеяны по окрестным городам и деревням», – говорится в отчёте ветеранов 71-й дивизии. Карл служил в первом взводе роты снабжения и был расквартирован в доме семьи Бергман.

Между тем в информационном бюро Кёнигсбрюк мы разузнали, что в Лаусснице по адресу: Шульштрассе, 33, живёт некий Зигфрид Бергман. Поблагодарив, мы возвращаемся к арендованной машине. Здесь, как и в туристическом центре Луккенвальде, нас встретили дружелюбно и с готовностью помочь. Мне следует пересмотреть свой каталог предрассудков.

Едем в Лауссниц. Всего две тысячи жителей – и при этом собственный вокзал. Правда, здание, похоже, больше не используется: деревянная постройка времён расцвета ГДР кажется совсем ветхой. Найти Шульштрассе не составляет труда. Лауссниц маленький, а описание сотрудниц кёнигсбрюксого городского центра однозначное: «Сразу за вокзалом через рельсы поверните налево, когда по левую руку увидите школу – вы на Шульштрассе». Ближе к окраине мы находим номер 33. Это серый оштукатуренный двухэтажный жилой дом, по моим оценкам, тридцатых годов. К длинному дому примыкает хозяйственный флигель. Через открытую дверь я вижу прачечную и старую стиральную машинку с вертикальной загрузкой. Стены выложены голубой плиткой. Напротив ещё один длинный сарай, между ним и флигелем проход в большой огород.

На входной двери кнопки звонка из пожелтевшего с годами пластика. На выбор предлагаются «И. Бергман» и «З. Бергман». Дважды нажимаю на нижнюю кнопку, с «И», – из дома не доносится ни звука. Пробую верхнюю. «Ну, давай ещё раз, может, он не слышит», – говорит мама. Я жму снова. Над нами раздается стук пластиковых жалюзи, потом открывается окно с двойным стеклопакетом. Седой мужчина с голым торсом, кряхтя, произносит:

– Да-а-а?!

– Здравствуйте, мы занимаемся семейной историей и ищем семью Бергман…

Молчание… Затем: «Хм-м… минутку, раз так, я, пожалуй, лучше спущусь». Через некоторое время дверь открывается: «Заходите, что-то на улице слишком жарко».

Мы стоим в коридоре. Перед нами невысокий, довольно пожилой человек. Он уже успел надеть футболку. Мы рассказываем свою историю – о Карле, который жил в квартире Бергманов, о фотографиях и письмах, оставшихся после него, о Гизеле Бергман, отправившей открытку.

– Да, вы пришли по адресу. Я Зигрифид, брат Гизелы. Гизела, к сожалению, умерла два года назад.

Неловкая пауза.

– Вы не могли бы рассказать нам что-нибудь о той дружбе?

Зигрифид не слишком разговорчив.

– Да, Карл, я хорошо его помню. Да, он был здесь, это была зима сорокового – сорок первого. Мы все хорошо ладили, потом завязалась дружба. С родителями и с Гизелой, когда она стала постарше.

– У Гизелы были дети?

– Да, дочь.

– И она до сих пор живет в Лаусснице?

– Нет, она переехала. Живёт где-то в районе Фрайбурга. Я точно не знаю. Гизела и я… мы с ней не общались уже много лет. После смерти родителей мы поссорились из-за дома…

– Наследственные споры. Да, к сожалению, они есть почти в каждой семье.

– А у вас есть ещё фотографии или письма того времени? – Мы с мамой по очереди донимаем его вопросами. Чтобы Зигфрид мог разобрать, нужно говорить по-настоящему громко.

– Нет, всё было там, в родительском доме, не знаю, куда всё это делось после смерти Гизелы.

– А дом-то ещё стоит?

– Да, да. Дом продали, но ещё стоит. – Зигфрид объясняет нам, как найти бывшую Гинденбургштрассе. – Это третий дом по левой стороне. Не пропустите.

Нам хочется поговорить с ним как следует, узнать подробности. Спросить, каким Карл был тогда. Испытывал ли он страх перед предстоящими боями на Востоке. Верил ли в победу и Гитлера. Была ли у него здесь подружка. Внезапно в голову приходят десятки вопросов, которые хочется задать Зигфриду, но невербально он даёт понять, что не готов продолжать. Не то что бы он недружелюбен, вовсе нет, но закрыт. Возможно, он боится, что разговор с нами может оживить его собственные неприятные воспоминания.

– А сколько вам лет?

– О, уже восемьдесят четыре, – по его лицу проскальзывает лёгкая улыбка, но взгляд тут же упирается в пол. Мы благодарим его, желаем всего доброго и молча возвращаемся к машине, припаркованной на траве по другую сторону улицы.

– Он был не очень-то разговорчив, – замечает мама. Мы не слишком довольны беседой.

Дом мы находим сразу. Останавливаемся посреди узкой улицы: тротуаров и обочин здесь нет. Я включаю аварийку и ищу в планшете фотографию Карла. Снимок сделан с улицы, взгляд фотографа обращён на угол дома, стоящего вдоль дороги. На втором этаже три маленьких квадратных окошка, на первом – входная дверь и ещё одно небольшое окно. Через всю фотографию тянется забор из разномастных штакетин. Одна створка ворот открыта. Фотографу (с высокой вероятностью это был Карл) позируют трое – женщина и двое мужчин. Судя по возрасту, мужчины вполне могут быть отцом и сыном, а женщина – женой младшего. Отец и сын почти полностью скрыты другой, закрытой, створкой ворот. На женщине платье в цветочек и босоножки, волосы убраны назад, скорее всего, собраны в пучок. У мужчины постарше седая борода и лысина, молодой одет в грубую рабочую куртку. Все они улыбаются в камеру. На углу виднеется овальная эмалированная табличка с номером из пожарного реестра – 77К. Я отрываюсь от планшета и вспоминаю Украину. Пару месяцев назад мы с Алексеем стояли на улице Михайловской в Житомире, и я точно так же сверял фотографию Карла с современной улицей. Это была идея Алексея, мне процесс казался довольно бессмысленным. И вот я стою в Лаусснице и сравниваю снимок Карла с реальным домом 2014 года. Если бы кто-то спросил меня, к чему всё это, я бы, пожалуй, удивился.

Шариковой ручкой Карл нарисовал крестик под первым окном второго этажа. Сделанная зюттерлином[38] на обороте надпись гласит, что это окно его комнаты. Он жил там один? Или вместе с ним у Бергманов были расквартированы другие солдаты? Из дома выходит коротко стриженный здоровяк в чёрных шортах и чёрной футболке и угрюмо произносит, что мы неправильно свернули на одностороннюю улицу и, кроме того, перекрыли всё движение.

«О, да, большое спасибо за подсказку», – отвечаю я без энтузиазма. Какое ещё движение? С тех пор как мы здесь остановились, я не видел ни одной машины. Не торопясь, я делаю ещё несколько снимков «Инстаматиком», и мы едем по улице / не в ту сторону / до самого конца.

Зигфрид рассказал, что урна с прахом его сестры покоится на кладбище: «Сзади, в последнем ряду, на зелёном лугу». По крайней мере, он бывал там, иначе не смог бы так точно указать, где находится могила.

Мы останавливаемся у местного цветочного магазина, покупаем растение в горшке и спрашиваем дорогу до кладбища. Простая плита из розового гранита с именем, датами рождения и смерти. Мы ставим на плиту розовый цветок и пытаемся понять, что нам следует чувствовать. Мы не знали фрау Бергман. При её жизни не имели с ней никаких отношений. А теперь стоим здесь, у её могилы, и всё-таки что-то испытываем. Думаем и гадаем, какой была её жизнь. Странно.

На парковке у кладбища нас ждёт открытие. Прямо перед нашей машиной мы видим мемориал, он кажется мне знакомым. Я достаю из багажника планшет, и подозрения подтверждаются: тот же камень, что и на снимке Карла. В чёрно-белой фотографии из альбома есть что-то воинственное и мрачное. Мемориал (как, вероятно, тогда говорили, в честь павших солдат) стоит между двух высоких деревьев, кажется, дубов, обнесённый стеной из мощных необработанных камней по грудь высотой. Виден вход на каменную площадку, к самому мемориалу ведут ещё две ступени. Слева и справа от входа стоят вооружённые солдаты вермахта с серьёзным лицами. У памятника лежат венки. На лентах видны свастики. Здесь воздают почести павшим в Первой мировой войне. Обе даты – 1914 и 1918 – обрамляет железный крест, ниже надпись: «Они погибли за Родину» и список павших.

Рассматривая фотографию, я задаюсь вопросом, почему Карл её сделал. Он знал одного из солдат, стоящих в карауле? Мемориал был одной из немногих достопримечательностей Лауссница, которая стоила того, чтобы её запечатлеть? Карла одолевали мысли о смерти на войне? Он думал о том, что вскоре и сам может стать лишь именем на камне? Отправка на Восток была уже неминуема.

До 2014 года сохранился только камень. Даже место, на котором он находится теперь, выглядит иначе: вероятно, памятник перенесли. Старый снимок подтверждает это предположение: на нём монумент стоит в деревне, среди жилых домов, возможно, на небольшой площадке, напоминающей парк. Теперешнее место – на окраине, по соседству с относительно новой спортивной площадкой – действует обесценивающе: камень переместился дальше, он ближе к мёртвым на кладбище, чем к живым в деревне. К тому же развёрнут к кладбищенской часовне, так что со стороны спортплощадки надписи не прочесть. А жаль, учитывая лаконичный текст на табличке, прикреплённой позже: «Мёртвые предостерегают. Первая мировая война 1914–1918. Из 1132 жителей Лауссница погибли 56. Вторая мировая война 1939–1945. Из 1704 жителей погибли 127». Без громких слов, патетики и лишних эмоций. Эта надпись производит на меня невероятно сильное впечатление. На некотором расстоянии находятся ещё две недавно установленные стелы с именами всех погибших и пропавших без вести во время Второй мировой войны.

«Затем с 02.01.1941 по 28.01.1941 я был расквартирован прямо на военном полигоне Кёнигсбрюк в бывшей мельнице (Грюнметцмюле)», – пишет дед в военном отчёте. Итак, мы покидаем Лауссниц и отправляемся на поиски полигона, и прежде всего, места под названием Грюнмецмюле.

Ещё в информационном центре Кёнигсбрюка нам попробовали объяснить, где находился уже не существующий Грюнметцмюле. Загородный ресторанчик с прудом и гондолами закрылся ещё в семидесятые, во времена ГДР. Просто перестал окупаться. Я пытаюсь разузнать об этой таинственной мельнице, и, конечно, меня занимает пруд с гондолами, однако моя собеседница упорно пропускает расспросы мимо ушей и продолжает свою проповедь. Обычное дело, когда местная всезнайка беседует с приезжим незнайкой. Она никак не может понять, что я не имею ни малейшего представления о месте, которое ищу.

По узкой дороге мы выезжаем из города на север, наш ориентир – смотровая башня на территории заповедника: говорят, с неё открывается прекрасный вид на Кёнигсбрюкскую пустошь, а Грюнметцмюле расположен где-то неподалёку. Через некоторое время по типичным для ГДР полузаросшим бетонным плитам мы доезжаем до автостоянки, останавливаемся и решаем продолжить поиски пешком. Прямо за стоянкой мы обнаруживаем трёхэтажный дом с фахверковыми фронтонами; кажется, он вот-вот рухнет. Пожелтевшие газеты советских времён и надпись: «Внимание! Прохода нет!» недвусмысленно указывают на то, что это один из военных объектов полигона, использовавшегося советской армией. Мы идём к смотровой башне по туристической тропе. Она проложена через красивый берёзовый лес с вкраплением дубов; деревья дарят успокаивающую полутень, особенно приятную в жару вроде сегодняшней. В какой-то момент возникает развилка. Пешеходная тропа уходит направо, левая дорожка метров через 50 упирается в забор из сетки-рабицы. По обеим сторонам от въезда на территорию стоят два пункта охраны, очевидно из разных эпох. Один похож на одноместный бункер, построенный нацистами, а может, ещё раньше. Другая постройка – будка из гофрированного металла, выкрашенная в камуфляжные цвета, – более поздняя, вероятно, установлена Красной армией. В будке висит стенд с историей этого места.

Советские атомные ракеты на военном полигоне Кёнигсбрюк

[…] Военный полигон Кёнигсбрюк был создан в 1907 году. Немецкие военные использовали его в 1930-е годы, в том числе для экспериментов с баллистическими ракетами дальнего действия. В 1934 году под руководством Вальтера Дорнбергера здесь были испытаны пусковые установки для пороховых ракет. После 1945 года Кёнигсбрюк стал важным военным районом для советских войск в ГДР. С конца 1950-х годов группа советских войск в Германии была оснащена оперативно-тактическими ракетами Р-11М «Эльбрус» […] Эти ракеты были способны доставить ядерную боеголовку мощностью 50 килотонн в тротиловом эквиваленте на расстояние 180 километров.

Эти места помнят четыре армии: немецкие кайзеровские войска, рейхсвер Веймарской республики, фашистский вермахт и советскую армию. Сквозь проволочный забор я смотрю на площадь, заваленную хламом, за ней видны восемь опор в виде ворот, вкопанных в лесную почву и окрашенных в камуфляжные цвета. На опорах потрёпанные знаки радиации, комбинации цифр и кириллических букв. Удушающая атмосфера. Но мысль о том, что здесь хранилось оружие массового уничтожения, всё равно кажется нереальной. Сегодня, в 2014 году, это место выглядит так примитивно: плохие сварные швы на стальных балках ворот, обыкновенная сетка-рабица, непримечательные бытовки охраны. Выросший на фильмах о Джеймсе Бонде, я представлял себе ракетную часть Красной армии несколько иначе. И теперь едва ли не разочарован.

Свой поход к башне мы прервали из-за жары, но ещё и потому что проголодались. На обратном пути, проезжая по шатающимся бетонным плитам, мы встретили пожилого мужчину в рабочей одежде с тачкой. Опустив стекло, мы спрашиваем про Грюнметцмюле. К нашему удивлению, он отвечает: «Да, это там, впереди. Идёмте, я покажу».

Он по-настоящему древний, потемневшая кожа будто натянута на кости. Рабочие ботинки так изношены, что их стальные носы блестят на солнце, а брюки держатся только за счёт тяжёлого кожаного ремня. Он бодро шагает вперёд, так что мы едва поспеваем за ним, несмотря на нашу относительную молодость. Дойдя до развилки, на которой мы свернули направо, в сторону смотровой башни, он поворачивает налево и произносит: «Грюнметцмюле был здесь. На той стороне пекарня. А вон там воды Пульсница попадали в запруду, и получалось небольшое озеро с лодками, его называли прудом для гондол». Несколько преувеличенная отсылка к Венеции. Напротив зелёно-белого указателя с незатейливой надписью «Грюнметцмюле» сохранился обветшавший стенд с историей не существующего больше туристического объекта. Журналистка местной газеты Аня Рост пишет:

«Упомянутый пруд для гондол был введён в эксплуатацию семьёй Шлерет в 1933 году, чему поспособствовали три старые вёсельные лодки дрезденского пруда Ам Цвингертайх. В последующие годы благодаря большой энергии и невероятным усилиям место было превращено в парковую территорию. Посетителей, особенно детей, привлекал вольер с экзотическими животными. […] Однако разногласия с властями ГДР по поводу организации питания в конце концов привели к прекращению работы. Так история Грюнметцмюле подошла к концу».

Вместе с нашим загорелым гидом мы посещаем сохранившуюся плотину. Он рассказывает, что из-за близости к полигону сюда в основном приходили солдаты со своими подружками. На обратном пути, по дороге к его дому и нашей машине, я спрашиваю о ядерных ракетах.

– Вы знали, что там хранились ядерные боеголовки?

– Нет, хотя мы постоянно видели здесь тяжёлые грузовики, нам и в голову не могло прийти, что здесь есть SS-20[39].

Мы вконец проголодались, так что прощание происходит быстро. За неимением заманчивых альтернатив 15 минут спустя мы снова сидим в итальянском кафе и миримся с холодным обаянием утренней официантки. На этот раз она пеняет нам на то, что мы посмели вынести меню из ресторана на террасу без разрешения. Но что прикажете делать, если у вас есть кое-какие планы, а обслужить вас некому?

Лауссниц, Гинденбургштрассе, 77К