– И этот великан что-то подарил Гритли? – спросил я.
– Да, – ответила девочка.
– И что же?
– Маленьких ёжиков.
Я разглядываю коробки. Точнее, их фотографии, сделанные отцом и присланные мне в далёкий Тбилиси. Всего на снимках тринадцать коробок – семь сигарных из тонкого дерева, четыре картонных (они побольше и, кажется, все из одной архивной системы), бежевая с крышкой и прозрачная пластиковая. Почти все подписаны, иногда надписи выведены прямо на передней стенке или крышке, иногда – на бумажных этикетках.
Четыре большие коробки снабжены металлическими ручками, наверное, чтобы доставать из специального шкафа. На трёх из них розовые этикетки, ещё на одной – жёлтая. Надписи такие: «Водопровод», «Лампочки», «Гвозди», «Хозяйство». На ящиках из-под сигар читаю: «Запчасти (машинки для стрижки)», «Ножницы заточенные», «Инструменты на заточку» и просто «Расчёски». Меня озадачивает прозрачная пластиковая коробочка: напоминает упаковку «Ферреро Роше», но на крышке гравировка с изображение паутины и её создателя. Ниже надпись «С пауком», помещённая в круг, скорее всего, логотип какой-то фирмы. Поиск в интернете ничего не даёт, если не считать альбома неизвестной мне готической группы из Нижней Баварии. Всё проясняет телефонный разговор с мамой: «Это сетки для волос – хорошие, тонкие сетки-паутинки, бабушка их постоянно носила». Что ж, снова парикмахерские принадлежности.
Я спрашиваю вдогонку: «Откуда у дедушки ящики из-под сигар, разве он их курил?» Сам я этого не помню. «Нет, – говорит мама, – он продавал сигары в салоне, в основном короткие, недорогие. Продавал крестьянам, которые приходили бриться. Сам-то он курил только сигареты». На сигарных ящиках сохранились этикетки: «Сигары № 51 Фельфарбен 40 пфеннигов за штуку», «Шпарзин Фельфарбен», «Лебенсштерн» и (эти, вероятно, были куплены ради названия) «Сигары Крюгер 50 штук». Дорогих здесь нет, в основном дешёвые, с покровным листом неровного цвета, что многое говорит о тогдашних курильщиках. Жители деревни – давным-давно обосновавшиеся здесь крестьяне, семьи ремесленников и (всё чаще) рабочие, которые постепенно съезжались поближе к доменному производству. Ни старожилы, ни приезжие богачами не были.
Бежевую коробку, не имеющую отношения ни к сигарам, ни к архивам, фотограф запечатлел трижды как нечто особенное. «Элида Лаванда. Интенсивный аромат. Лавандовое мыло, наполненное благоухающей свежестью» – рекламный слоган на внутренней стороне картонной крышки более или менее искусно обрамляет иллюстрацию пятидесятых годов, помещённую в центр композиции: розовый дамский веер, голубой конверт (с печатью в виде розового сердечка!), зелёный ридикюль (не то косметичка, не то сумочка), пара синих перчаток с длинными пальцами, медальон в золотисто-жёлтой рамке с чёрным силуэтом аристократа и букет лаванды, перевязанный жёлтой лентой. Что за времена! В наши дни подобными картинками покупательниц не прельстить.
Некоторые коробки всё ещё хранят то, что обещано. В «Инструментах для заточки» лежат старые проржавевшие ножницы, три пары для стрижки и одни для филировки. По соседству, в коробке для уже заточенных, ещё четверо ножниц и всевозможные запчасти, в том числе металлические и пластмассовые насадки от машинок для стрижки волос и другие мелочи для ремонта и обслуживания последних. В сигарной коробке «Атлантик 25» хранятся три больших прямоугольных куска хозяйственного мыла фирмы «Лунс». На лицевой стороне выдавлена надпись: «ЛУНС ИДЕАЛЬНОЕ МЫЛО», а на обратной – «ГАРАНТИРОВАНО БЕЗ ВРЕДНЫХ КОМПОНЕНТОВ». «Вот как, должно быть, выглядело мыло, которые нацисты делали из костей убитых узников концлагерей» – спонтанная мысль, за которую мне тут же становится стыдно, и я гоню её, но при взгляде на мыло чувствую, что она снова одолевает меня. Впрочем, эти куски могли быть изготовлены на фабрике в Вуппертале ещё раньше: «Между мировыми войнами потребление хозяйственного мыла достигло рекордных показателей. В ванных комнатах чистоту обеспечивали торговые марки “Тевтония”, “Идеал”, “Бармения”, “Рейнская русалка”, “Эльбская русалка” и “Купальщица”», – сообщается на сайте компании.
Но вернёмся к пластиковой коробке с пауком. В ней хранятся инструменты и нитки для изготовления париков – два держателя крючков для тамбуровки, две иглы для накалывания волос, напёрсток (полый металлический цилиндр с сужающимся концом, который вполне можно использовать как гитарный слайдер), по две катушки ниток для тресс и обычных швейных.
Парики и шиньоны изготавливали для пожилых женщин, чьи волосы редели с возрастом, а также для всех, кто страдал от выпадения. Большим успехом пользовались шиньоны: их заплетали, завивали, скручивали и крепили к собственным волосам, часто в виде пучков и узлов на затылке. Кроме того, Карл – единственный человек в салоне, овладевший искусством создания париков, – делал их для показов мод и украшения собственной витрины.
В бежевой коробке из-под лавандового мыла тоже оказались парикмахерские принадлежности – две ручные машинки и набор из шести насадок для стрижек разной длины. Дочь Карла, моя мама, успевшая поработать в салоне, говорит, что ручные машинки не пользовались особым успехом. Если зубчики на насадке не были идеально отшлифованы, они так цепляли волосы, что дело доходило до крика. Кроме прочего, в коробке нашлась кисточка из натуральной щетины с деревянной ручкой, логотипом «Шварцкопф» и надписью «Кисть для фиксации». Строго говоря, в этой коробке ей не место: такие кисточки – часть инструментария химической завивки, ими наносили фиксирующий раствор после накручивания волос на бигуди. Кисточка изрядно потрёпана и давным-давно отслужила свой срок. Думаю, Карл использовал её, чтобы содержать в чистоте насадки для машинок.
В коробке с надписью «Лампочки» хранятся инструменты для ремонта велосипедов. Покрытый ржавчиной чёрный насос, гаечные ключи всех размеров и типов, всевозможные плоскогубцы, тюбик со смазкой для цепи, отвёртки и ножницы для разделки птицы, густо покрытые патиной (понятия не имею, как они сюда попали). Этот ящик мне хорошо знаком, ведь он был нашим, общим, здесь хранились инструменты, которыми мы, Карл и я, пользовались вместе. Ремонт велосипедов – одно из занятий, сблизивших нас. Добиваясь идеальной регулировки боковых колёс, он возился ещё с моим 24-дюймовым детским велосипедом. Позже я начал таскать домой покорёженные велики с местной свалки. Мы садились – Карл на низкую деревянную скамейку, а я на траву – и начинали собирать новое, рабочее транспортное средство из трех-четырёх развалин. Всё, что могло пригодиться, мы либо использовали для сборки нового, либо отправляли в подвал, на наш импровизированный склад запчастей. Фары, динамо-машины, звонки, обода, втулки, подшипники, задние фонари, сиденья, рули, крылья – всё аккуратно откручивалось и использовалось повторно. По мере взросления (половое созревание наступило быстрее, чем хотелось бы деду) велопотребление только возрастало. Велосипеды из металлолома стали моим фирменным знаком: пока одноклассники получали на свои дни рождения дорогие гоночные модели известных фирм с 24 скоростями или и того больше, я сопротивлялся мейнстриму и неизменно ездил на велосипедах пятидесятых, сороковых и тридцатых (в основном на тех, что собирали неподалёку, на заводе «Пантер» в Брауншвейге, у них были удивительно красивые крылья). Я предпочитал покрывать их простой красной краской из баллончика, что отвечало моему беззаботному юношескому духу. Обычно велосипеды долго не служили, в основном потому, что я, к большому сожалению деда, обращался с ними небрежно. Один из тех красных был распилен на двадцать частей и разбросан по всей деревне – месть кого-то из сверстников за уже не помню какие мои безобразия. Как подтягивать конус, ухаживать за подшипниками скольжения, регулировать колесо – всему, что умею, я научился у Карла, а любовь к велосипедам сохранил до сих пор. Позже, когда учился в Брауншвейге, я разъезжал по окрестностям, работая велокурьером (вместо того чтобы изучать германистику и историю).
На фотографиях, присланных отцом, не хватает одной коробки – с запчастями, клеем и инструментами кукольного доктора (ещё одна дедова ипостась). Коробка как сквозь землю провалилась, в родительском подвале её уже не найти. Возможно, она стала жертвой маниакального стремления бабушки к воплощению идеи чистого листа. Перебирая содержимое чемодана с немногими оставшимися от них вещами, я, по крайней мере, нахожу руководство по ремонту кукол фабрики «Шильдкрёт».
На второй странице небольшого буклета «Кукольный доктор» синим по белому написано: «Инструкция содержит исчерпывающую информацию в словах и картинках о самом простом и практичном способе ремонта повреждённых КУКОЛ “ШИЛДЬДКРЁТ” с помощью соответствующих инструментов», и далее: «НАБОР ДЛЯ РЕМОНТА “ШИЛЬДКРЁТ” содержит инструменты и материалы, удобно разложенные в практично организованных отсеках, а также подробную инструкцию, что создаёт все условия для безупречного выполнения ремонтных работ». Итак, руководство было частью аптечки кукольного доктора. Но даже после просмотра иллюстрации на странице четыре я не могу вспомнить тот деревянный чемоданчик. Возможно, это было задолго до моего рождения.
В деревне Карл был известен тем, что чинил кукол местных девчонок. В пятидесятые и шестидесятые эти куклы делали не из неубиваемого барби-пластика, а из целлулоида: «Внимание! Будьте осторожны с целлулоидом = связующей массой, при попадании капель на голову или тело куклы возникают деформации. Используйте целлулоид = связующую массу экономно», – предупреждает инструкция из ремонтного набора.
При слишком грубом, небрежном обращении с целлулоидной куклой на её лице и теле появлялись повреждения, похожие на сколы на фарфоре. Сколы и трещины заделывали с помощью жидкого целлулоида, а чтобы он лучше растекался, его разбавляли ацетоном. С помощью жидкого целлулоида вставляли обратно и выпавшие глаза. Процедура требовала сноровки и терпения: «Вся поверхность выпавшего глаза покрывается прозрачным целлулоидом = связующей массой. После высыхания первого слоя (около четырёх часов) глаз покрывается целлулоидом = связующей массой повторно, но только с лицевой стороны. Затем глаз вставляется в глазницу изнутри, через отверстие в голове (на месте крепления шеи), с помощью инструмента для вставки глаз. Необходимо обеспечить выравнивание, чтобы получить естественный взгляд благодаря правильному расположению глаза». Текст проиллюстрирован кукольной головой, разрезанной в демонстрационных целях, с помощью «глазоустановителя» в неё крепится глаз. Всё это выглядит довольно анатомично и, честно говоря, жутковато.
Кроме прочего, матово-глянцевые целлулоидные куклы напоминают мне о фильме «Это случилось при свете дня», снятом по Дюрренматту в поздние пятидесятые. Девочка Гритли Мозер становится жертвой жестокого маньяка, сыгранного Гертом Фрёбе: он перерезает ей горло опасной бритвой. Гритли Мозер там выглядит ровно так, как целлулоидные куклы, которых ремонтировал дедушка.
Впервые я посмотрел фильм вместе с ним и помню, как от этого сходства с куклами по спине пробежали мурашки. В коричневом военном альбоме Карла есть фотография девочки лет шести с такой вот целлулоидной куклой в руке. Она стоит в саду у дома и улыбается фотографу (дедушке?!). Старик из фильма и старик в кресле в гостиной… Несмотря на привязанность и близость, между мной и Карлом тогда возникла дистанция, а в моём отношении к нему – неясный страх. Я испытывал чувство или, скорее, смутное ощущение, что как преступник из фильма входил в доверие и обманывал своих жертв, увлекая их в тёмный лес шоколадом и любезной улыбкой, так и у моего любимого деда могла быть другая сторона – тёмная, замешанная в массовых убийствах и истреблении людей. Сторона, которую он теперь хотел скрыть за образом милого дедушки. Я быстро отбросил эти мысли. Я буквально стыдился их. Но от фонового ощущения, связанного с ними, так и не отделался.