«Если завтра, когда Англия вступит в Общий рынок, случится так, что французский не останется тем, чем он является в настоящее время, первым рабочим языком Европы, то Европа никогда не будет полностью европейской. Потому что английский – это, прежде всего, язык Америки для всего мира».
«Если мы откажемся от своего языка, нас просто сметут. Именно благодаря нашему языку мы существуем в мире иначе, чем как страна среди других».
«Наука должна говорить на универсальном языке, этот язык – французский».
«Европа и мир будут такими, какими будут языки завтрашнего дня…»
Идея нации имеет разные концепции в зависимости от страны и авторов. Эрнест Ренан рассматривал нацию как душу, как духовный принцип, объединяющий наследие прошлого и желание жить вместе в настоящем. В Германии, где политическое единство было достигнуто поздно, Гердер и Фихте настаивали на народе и языке. А для Альбера Камю «его Родина – французский язык».
Предательство французского языка элитами – это первостепенный вопрос, который они любят замалчивать. Но Америка и англосаксы, вполне осознавая «мягкую силу» (soft power) англо-американцев, открыто выступают за языковой империализм.
Дэвид Роткопф, управляющий директор Kissinger Associates, сказал: «В экономических и политических интересах Соединенных Штатов обеспечить, чтобы если мир и принял общий язык, то это был английский»[192]. Маргарет Тэтчер на конференции в Соединенных Штатах яростно набросилась на тех, кто возражает против очевидного факта: «В XXI веке доминирующей силой является Америка, доминирующим языком является английский, экономической моделью является англосаксонский капитализм»[193]. Отсюда единая держава, единый язык, единая идеология, единая система[194].
И согласно выводам конференции 1961 г. в Кембридже, «английский должен стать господствующим языком… Родной язык будет изучаться первым в хронологическом порядке, но затем английский в силу своего использования и своих функций станет основным языком»[195].
Ловушка для всего английского – это культурная гегемония Америки. Когда француз и немец разговаривают друг с другом по-английски, французская и немецкая культуры не только отсутствуют, но и взаимно уничтожают друг друга.
Французский язык стал жертвой пораженчества большинства элит, которые после избрания Жискара д'Эстена сделали выбор в пользу использования этого всем известного идиома (т. е. языка. – Примеч. ред.), так давний комплекс собственного превосходства у французских элит идиотски трансформировался во внутренний комплекс перед лицом мощи победоносной Америки в 1945 г.
В книге «Война языков: французы еще не сказали своего последнего слова» (Guerre des langues: le français n’a pas dit son dernier mot)[196] журналист Фредерик Пеннел показывает, что в этом огромном мире идет война языков, и что в этой битве у французского языка есть много как сильных сторон, так и странных слабостей. Его сильные стороны: крепкие позиции и значительный культурный престиж. Его слабость: французские «элиты» испытывают досадную склонность к умножению англицизмов…
Политолог Матье Бок-Коте вопрошал, почему Эммануэль Макрон читал лекцию в Берлинском университете Гумбольдта немцам на английском языке? Насколько известно, английский еще не является национальным языком в Германии. Разве таким поступком Эммануэль Макрон не признает, что английский теперь является общим языком европейцев? Квебекский профессор видит в англомании французских элит форму самоуничижения, как если бы французский был языком деклассированного мира.
По-своему возглавляя интернационал многообразия народов, только Франция действительно может противостоять тому, что обычно называют катком глобализации. Оставляя же французский язык лишь за гражданами Франции, к которым теперь относятся как к провинциалам, непригодным к условиям глобализации, Эммануэль Макрон раскрывает свое довольно плохое представление о Франции[197].
Точно так же, по словам профессора истории Франсуа Гинграса из Университета Квебека, стоит вопрос о том, как французская нация может продолжать думать о своей особости, если ее высшие учебные заведения отказываются от родного языка как языка обучения, как только появляются носители английского. Разве такой человек не должен быть достаточно вежлив, чтобы выучить или, по крайней мере, научиться понимать язык страны, в которую он считает полезным и интересным приехать учиться? Квебекский академик считает, что французское высшее образование проявляет нелепое увлечение английским языком, который он считает языком победителей: «Французы, подчинение ваших университетов английскому языку приводит в отчаяние друзей Франции»[198].
На самом деле Европа говорит не на языке Шекспира, а на языке, на котором говорят «business», «stock exchange» на Уолл-стрит и «US Army» в НАТО. Вот как мог, по словам академика Жан-Мари Руара, аэропорт Мец – Нанси счесть разумным и оригинальным переименовать себя на англоязычный лад в нелепый «Lorraine Airport» (аэропорт Лотарингии)[199]. Осталось только переименовать Жанну д’Арк из нашей Jeanne d’Arc в английскую «Joan of Arc»! Французский язык изъеден раком, который дает свои метастазы под ложным предлогом соответствия современности. Профессор Этимбль из Сорбонны выразил свое возмущение еще в 1972 г. в знаменитой брошюре «Говорим ли мы по-французски?» (Parlons-nous franglais): «Виноваты все: пресса и Мари-Шанталь [модный бренд. – Прим. ред.], радио и армия, правительство и реклама, большая политика и самые гнусные интересы». Французы однажды проснутся, испытывая горечь; они перестанут существовать в том, что составляло их первоначальное существо, их правду, даже не осознавая этого.
Опрос IFOP (Institut français d’opinion publique), проведенный в 2017 г., показывает, что по вопросу о составляющих элементах чувства принадлежности к нации французский язык выходит на первое место с результатом 79 %, опережая ценности Республики с показателем 64 %, историю Франции и ее культуру с показателем 63 %, трехцветный флаг и Марсельезу – 53 %. Для многих других народов французский остается чуждым языком, языком отказа от культурной стандартизации и закрепления самобытности.
Закон от 4 августа 1994 г. в своей статье 1 напоминает, что французский язык (…) является фундаментальным элементом личности и наследия Франции. Как мы можем забыть, что французский веками был языком дипломатов? Эта история заставляет нас уважать использование французского языка как в Брюсселе, так и в Организации Объединенных Наций. Уважение к французскому языку должно быть навязано в первую очередь элитам[200].
16 марта 2021 г. французские власти представили новую версию национального удостоверения личности, которое должно было пройти апробацию в департаменте Уаза. В удостоверении текст написан на французском… и, впервые, на английском[201].
И это еще один пример предательства французских «элит», в том числе государственных. Именно таковым является проект нового двуязычного национального удостоверения личности, которое должно символизировать нашу французскую национальность, но оно посылает катастрофический сигнал о том, какое место мы на самом деле хотим уделить нашему национальному языку. Как только нация отказывается называть все важное на своем языке, она обречена на исчезновение. «Было бы странно и печально одновременно, – пишет Матье Бок-Коте, – если бы государство само согласилось на лингвистическую деградацию и культурную фольклоризацию, в то время как Франция в настоящее время может и должна вернуть себе место в мире, полностью приняв модель цивилизации, которую она несет в себе и которая ее создала (…) Тем не менее нельзя недооценивать масштабы этой меры: Франция больше не будет представлена миру только на ее языке. Она предоставляет английскому языку привилегию европейского космополитизма даже после того, как Соединенное Королевство покинуло Европейский союз (…) Но французский должен оставаться языком силы»[202].
В то время как франкоязычный мир, в четыре раза больший по территории, чем Европейский союз, насчитывает более 500 млн жителей, в то время как франкоязычная Африка развивается, а Квебек уже стал важным технологическим хабом, Франция активно работает над тем, чтобы воспрепятствовать благоприятной для французов динамике на всей планете, в частности распространяя послание остальному миру и посещающим ее туристам о том, что французский язык учить бесполезно. Действует как тот ребенок, который с огромным удовольствием регулярно приходит на пляж и разрушает замок из песка, терпеливо построенный другими детьми.
Как говорил генерал де Голль, «англосаксонский снобизм буржуазии – это нечто ужасное (…). У нас есть целая банда мерзавцев, которые стремятся к раболепию. Они созданы для того, чтобы заставлять других кривляться».
В рекламе англо-американский язык становится особенно навязчивым. Даже приводить примеры, мелькающие повсюду на улице, – значит позорить себя! Вопрос стоит так: «Говорим ли мы по-французски?» В центре внимания находится разумная, необходимая, не устаревшая квота в 40 % французских песен на радиостанциях, и ее необходимо сохранить. В сфере высшего образования число курсов на английском языке к 2019 г. выросло на 60 % за пять лет.
Конституционный суд Италии постановил: «Законные цели интернационализации не могут сводить итальянский язык в итальянском университете к маргинальному и подчиненному положению, устраняя его функцию как носителя истории и идентичности национального сообщества, само по себе являющегося культурным наследием, которое необходимо сохранять и приумножать».
К сожалению, во Франции закон Фиоразо от 22 июля 2013 г. не применяется. По состоянию на апрель 2013 г. было 634 курса бакалавриата или магистратуры, полностью ведущихся на английском языке. В январе 2017 г. их было уже 951, что на 50 % больше, чем за 4 года до этого, угрожая полным исчезновением высшего образования, преподаваемого на французском языке, несмотря на действующий закон Французской Республики.
Разве такой культурный и языковой гигант, как Франция, не заслуживает гораздо лучшего, чем тот жалкий образ жертвы подрывной деятельности, предательства, языкового подчинения, который он предлагает миру?
Почему Дэвид Кристал, ученый-лингвист, удостоенный награды Ее Величества «За заслуги перед английским языком», утверждает, что если бы в далеком будущем английский был единственным языком, который нужно было изучать, это было бы величайшей интеллектуальной катастрофой, которую когда-либо знала планета. Продвижение только одного языка фактически обрекло бы нас на знакомство только с одной формой культуры. Английский открывает двери для англоязычных культур; с другой стороны, всеобщий английский язык закрывает двери для всех других культур мира. Таким образом, английский – это культурное обогащение, в то время как всеобщий английский – это обеднение понимания разнообразия мира.
Недаром известный историк Фернан Бродель заметил, что «Франция – это прежде всего французский язык». Мы понимаем французскую культуру, только если говорим по-французски.
Неразрывная связь между языком и мышлением касается не только литературного мира, но и всех человеческих знаний. Процитируем в этой связи великого французского математика Лорана Лаффорга «(…) именно в той мере, в какой французская математическая школа остается приверженной французскому языку, она сохраняет свою оригинальность и силу. Научное творчество уходит корнями в культуру во всех ее лингвистических, литературных, философских и даже религиозных аспектах… Поэтому давайте сохраним языковое и культурное разнообразие, которым питается наука»[203].
Великий профессор-лингвист Клод Агеж напоминает о «стремлении к гомогенизации, которое характеризует американскую концепцию глобализации. Опорой этой гомогенизации является, конечно, лингвистический империализм всеобщего английского языка»[204]. Что касается их собственного культурного развития, американцы имеют право поступать так, как им заблагорассудится, но почему европейцы должны соглашаться на однородность, когда они могут так естественно и легко извлекать выгоду из разнообразия?
Руководитель кафедры в Коллеж де Франс Томас Ремер, гражданин Швейцарии и крупный специалист по изучению Ветхого Завета, сожалеет, что европейские и международные инстанции не выступают более решительно за многоязычие. Он подчеркивает, что швейцарский парламент, возможно, единственный парламент в мире, который ввел правило, обязывающее депутатов говорить на своем родном языке (французском, немецком или итальянском). «Это предполагает, что другие должны понимать другие языки без переводчика, чтобы иметь возможность отвечать». Ему бы очень хотелось, чтобы подобное правило вдохновляло научные симпозиумы. Говорящие по-французски, по-немецки, по-испански, вместо того, чтобы путаться в плохо произносимом английском, лучше бы говорили на своих языках.
Франция, проснись! «Франция – это французский язык, когда на нем хорошо написано», – говорил Наполеон Бонапарт. «Первым инструментом гения народа является его язык», – подчеркивал Стендаль. В 2014 г. Эрве Бурж стал соавтором статьи в «Фигаро» под названием «Когда французы станут франкоговорящими», в которой утверждал, что Франция должна осознать, что принадлежит к сообществу, в котором к 2030 г. будет 750 млн франкоговорящих, а к 2060 г. – миллиард! По последним оценкам, к 2050 г. это будет 700 млн франкоговорящих, что является столь же колоссальной цифрой.
По состоянию на 1 января 2021 г. численность населения франкоязычного мира может оцениваться в 524 млн человек, что немного больше, чем в Европейском союзе, не считая самой Франции и Соединенного Королевства (515,8 млн), проживающего на обширной территории, площадью более 16,3 млн км2, что почти в четыре раза превышает площадь Европейского союза. Франкоязычный мир является самым динамичным языковым пространством в мире, опережая арабоязычное (443 млн жителей) и испаноязычное (466 млн жителей) пространство. Демократическая Республика Конго, крупнейшая франкоязычная страна в мире (91,1 млн жителей в 2020 г. и будет 180 млн в 2050 г.), больше, чем половина стран ЕС; а Киншаса – ее столица (14,6 млн жителей), является самым большим франкоязычным городом в мире.
Мишель Серр как-то сказал: «На стенах Парижа больше английских слов, чем немецких во время оккупации». Мы пережили более 70 лет интенсивной глобализации с момента окончания Второй мировой войны и безумного стремления к унификации «Made in USA». Пришло время сменить эпоху, чтобы мы могли восстановить идентичность наций и подлинность терруаров. Все изменить в духе времени (Zeitgeist), вплоть до коробок упаковки!
Институт франкофонии в замке Виллер-Котре был открыт 30 октября 2023 г. Стефан Берн смог убедить президента Макрона и его супругу: «Мы восстановим Виллер-Котре и превратим его в замок Франкофонии». Впервые идея была выдвинута Альбером Салоном, президентом ассоциация «Будущее французского языка», 9 ноября 2001 г. с того же балкона, с которого когда-то Франциск 1 обнародовал свой знаменитый ордонанс об обязательном использовании французского языка в королевстве, в частности королевской администрацией, в качестве языка законодательства и в суде.
Согласно опросу, проведенному BVA в феврале 2018 г., 70 % респондентов были готовы действовать в защиту своего языка, особенно пожилые люди в возрасте 65 лет и старше (78 %).
В связи с тем, что в ближайшие годы число говорящих на французском языке резко возрастет, перед Международной организацией франкофонии, МОФ (l’Organisation internationale de la francophonie, OIF) встает задача укрепления положения французского языка как основного языка обмена и общения, задача придать ему новый импульс в качестве делового языка: Движение французских предпринимателей (Mouvement des entreprises de France, MEDEF) ежегодно организует для франкофонов деловую встречу в Лоншане. Франкофония также призвана способствовать межкультурному обмену и многоязычию.
Парадокс монополии англо-американского языка в ЕС, возникший после выхода из него Соединенного Королевства, конкретизировался 25 апреля 2018 г. в инциденте, происшедшем с послом Франции в ЕС Филиппом Леглиз-Костой, который вышел, хлопнув дверью, с заседания Совета, потому что его работа велась на английском языке.
Точно так же в октябре 2020 г. 22 прокурора от каждой страны будущей Европейской прокуратуры подавляющим большинством голосов, хотя ни один из них не говорит по-английски как на родном, решили, что внутренним рабочим языком прокуратуры будет английский. Когда-нибудь потребуется политическая и решительная реакция Франции, даже если придется прибегнуть к политике «пустого кресла», чтобы предотвратить дальнейшее проникновение англо-американского языка с Уолл-стрит в европейское правовое поле, тем более что штаб-квартира Европейской прокуратуры будет находиться в Люксембурге, а в этой стране рабочим языком Европейского союза является французский. В январе 2021 г. несколько европейских ассоциаций подали совместный иск в Европейский Суд ЕС с целью осудить несоблюдение комиссией договоров, соблюдения многоязычия, использования немецкого и французского языков в рамках ЕС.
Напористое доминирование англо-американского языка в ЕС является не только следствием расширения ЕС, но и, прежде всего, следствием настроя той части европейского административного аппарата, представители которого родом из Северной Европы. Так, Генеральный секретарь Совета ЕС датчанин Йеппе Транхольм-Миккельсен позволил себе дать указание своим службам, большинство членов которых в совершенстве владеют французским языком, направлять президенту Европейского совета франкоязычному бельгийцу Шарлю Мишелю записки только на английском языке.
Комитет Сената по европейским делам 29 января 2020 г., принял политическое заключение по предложению своего президента Жана Бизе, чтобы осудить явное сокращение использования французского языка в европейских институтах, которые стали англоязычными. Кандидаты на ключевые должности должны говорить по-английски; говорить на другом языке на собраниях нежелательно; документы составляются только на английском языке. В 1997 г. 45 % документов ЕС были написаны на английском языке, только 40 % – на французском, 5 % – на немецком; в 2014 г. этот показатель составлял 81 %, 5 % и 2 % соответственно. Британцы ушли, но не их троянский конь.
Это фактическое моноязычие, которое никто никогда не обсуждал, все чаще вызывает недовольство самих европейских чиновников, которые, несомненно, приняли за чистую монету девиз Союза: «Един в многообразии». В конце 2019 г. группа еврократов всех национальностей обратилась с петицией к новому председателю комиссии, немке Урсуле фон дер Ляйен, в защиту французского языка и многоязычия[205].
Если мы прочитаем эти документы, то увидим, что ситуация близка к дискриминационной политике, поскольку они требуют права «использовать французский язык, не скрываясь и не извиняясь». Для этих чиновников «одноязычие английского ограничивает нас в наших средствах выражения», особенно с учетом качества этого языка ситуация продолжает ухудшаться, поскольку число носителей английского языка по рождению особенно мало в учреждениях, и эта ситуация не улучшится после Брексита. Они показывают, что английский язык утвердился не в результате какого-то чудесного акта, а потому, что так решили несколько человек, занимающих видное место в административном аппарате. Поэтому подписавшие петицию просят фон дер Ляйен провозгласить право каждого выражать свое мнение на одном из трех рабочих языков и способствовать многоязычию.
Альтернатива тому, сохранится ли английский язык в качестве официального или нет, представляет собой юридическую проблему, поскольку английский больше не является официальным языком ни одной страны ЕС и, следовательно, не должен оставаться официальным языком ЕС. С другой стороны, в соответствии со статьей 342 Договора о функционировании ЕС любые изменения в правилах, касающихся языков европейских институтов, подлежат единогласному голосованию совета, который совершенно очевидно не станет голосовать за исключение английского языка из числа официальных языков.
Первым шагом в создании полноценного ЕС было бы написание текстов на языке оригинала автора с последующим переводом, который должен определяться в каждом конкретном случае на все три рабочих языка, что повысило бы ясность и точность за счет англосаксонского катка. Никто не хочет хоронить английский; он занимает положение лингва-франка в международном общении. С другой стороны, в ЕС английский должен оставаться на своем законном месте: на родном языке 1 % граждан[206].
Борис Пахор, бывший учитель литературы, прошедший концлагери Дахау и Натцвайлер-Штрутхов во время войны, критически оценивает английский язык: «Это язык торговли и доллара, это, строго говоря, не европейский язык. На самом деле существуют только два действительно европейских языка: французский и немецкий, которые доминируют и в Восточной Европе»[207].
Вступив в ЕЭС в 1973 году, Соединенное Королевство при поддержке стран Северной Европы в конечном итоге ввело в обиход английский язык в ущерб немецкому и особенно французскому, который долгое время был квазиофициальным языком брюссельских учреждений. Из-за слабости духа элиты, выступавшие от имени Франции, сложили оружие без боя, и французский язык в конечном итоге исчез из употребления.
Де Голль был прав, когда в 1960-х годах говорил, что Соединенное Королевство будет троянским конем Соединенных Штатов. Именно благодаря гегемонии США английский в последние годы вытеснил французский в качестве рабочего языка в Европейской комиссии.
И все же немыслимо работать на языке американцев. На французском языке говорят около 80 миллионов человек в Европе, а на немецком – 100 млн человек. Но французский, помимо его выдающегося прошлого как универсального языка до 1940 г., его дипломатического и культурного престижа, имеет три преимущества перед немецким:
– Это быстрорастущий международный язык, поскольку число говорящих на нем вырастет с 350 млн сейчас до 700 млн к 2050 г. И это во многих странах мира.
– Ожидается, что население Франции достигнет отметки в 78,9 млн человек к 2050 г., в то время как население Германии не будет превышать 71,4 млн человек.
– В основе французского латинский язык, как у итальянского и румынского, но особенно португальского и испанского, которые в свою очередь также являются основными мировыми языками. Носители же славянских языков в ЕС слишком малочисленны и неоднородны.
В настоящее время ЕС, безусловно, является самым англизированным регионом в мире. Национальные администрации, в том числе французская, получают документы на английском языке и обязаны отвечать на английском языке. Новые европейские правила SERA-Partie C направлены на то, чтобы сделать английский единственным языком общения между французскими частными пилотами и шестью основными аэропортами метрополии Франции, в то время как французский язык является символом настоящей европейской Европы, а не вассальной, свободной от американской империи.
Французский переговорщик по Брекситу Мишель Барнье выступил перед журналистами на французском языке. Это было событие, потому что статус французского языка упал в Брюсселе так низко, что во Франции долину Луары стали называть «Loire Valley». Культурное, политическое унижение Франции и ее языка необходимо прекратить; это жизненно важная проблема для Франции и ее влияния. Французский язык тем более подходит для того, чтобы взять на себя инициативу, поскольку 80 % сотрудников Европейской комиссии уже знают этот язык.
Не может быть и речи о том, чтобы франкоговорящие согласились с ошибочным софистическим аргументом о том, что поскольку английский больше не является официальным языком ни одного государства ЕС, поэтому английский, фактически англо-американский, является неким «нейтральным языком», который должен стать языком общения для всех; это настолько же несправедливо, насколько неприемлемо, как и то, что английский больше не является официальным языком ни одного государства ЕС. Это неприемлемо для франкоязычных и для всех европейцев, которые хотят сохранить свою душу, а также свои национальные языки.
Европейцы должны положить конец этой проституции англо-американского языка и культуры, которая разрушает Европу, ее культуру, ее ценности, ее традиции, ее эклектику, ее социальную модель, ее человечность, ее гармонию в разнообразии.
За неимением возможности опередить Квебек в качестве мирового ориентира по защите французского языка, пусть французы хотя бы научатся вдохновляться его драчливостью и откажутся от своего раболепного поведения. Речь идет о французской национальной идентичности, будущем Франции и франкофонии. Хочет ли Франция сделать французский языком Европы, или она предпочитает стать американской колонией, второй Луизианой? Все будет зависеть от воли французов, стоящих у истоков европейской идеи.
«Предоставить всем европейцам их второй язык, который позволяет основать настоящий политический и культурный Союз, давая всем легкий доступ к общению, обменам и работе на равной основе и без дискриминации.
За исключением языка, не принадлежащего ни к одной стране или группе, все языки Европы могут процветать, каждый на своей естественной почве, и привлекать гораздо больше учеников, чем сегодня. Таким образом, мы можем обеспечить устойчивость и жизнеспособность всех языков Европы, которые составляют настоящее богатство».
«Эсперанто – простой, гибкий, гармоничный язык, который одинаково пригоден как для элегантной прозы, так и для гармоничных стихов. Он способен выразить все мысли и даже самые утонченные чувства души… Это идеальный международный язык».
«Эсперанто – это вовсе не единообразный язык, не язык роботов, а, напротив, естественный и гибкий язык (…). Эсперанто способен выражать самые тонкие нюансы мыслей и чувств (…), и он не может затмить ни один из национальных языков».
«Язык – это традиционный социальный институт. Воля человека постоянно влияет на язык. Выбор общего языка, такого как французский, английский или немецкий, является результатом добровольных действий. Это язык, подобный новонорвежскому “nynorsk”, который был создан на основе говора носителей норвежского языка путем произвольного выбора элементов и не представляет собой какой-либо определенный местный язык (…). Поэтому нет ничего абсурдного или чрезмерного в попытке извлечь из европейских языков то общее, что они понимают, чтобы сделать их международным языком».
Поскольку Соединенное Королевство вышло из ЕС, больше нет смысла использовать английский в качестве доминирующего языка, тем более, что он не является историческим языком ни для одного из государств-членов ЕС, а также и потому, что Англия всегда выступала против европейской идеи и потому что английский, на котором говорят в Европе, фактически является англо-американским, языком НАТО и империалистической Америки.
Следует помнить, что английский не всегда доминировал в европейской торговле: при создании Европейского экономического сообщества, прародителя ЕС, именно французский был преобладающим в качестве рабочего языка. Таким образом, раз уж Европейский союз де-факто однажды поменял свой рабочий язык, ничто не мешает ему сменить его снова.
Кто из кандидатов может стать официальным общим языком Европейского союза? Немецкий – самый распространенный язык в Европе среди населения, китайский – самый распространенный язык в мире, английский – доминирующий язык международной торговли, французский – исторический международный язык до двадцатого века? Альберт Эйнштейн дал нам ответ: «эсперанто – лучшее решение для идеи международного языка». Действительно, поскольку у европейцев есть выбор из 6000 языков, зачем выбирать сложный, труднопроизносимый и трудоемкий в освоении язык, в то время как эсперанто, язык, признанный ЮНЕСКО, изучается в 10 раз быстрее, чем любой другой язык? Обычно для того, чтобы свободно говорить на эсперанто, требуется всего один год обучения, тогда как для английского, французского или немецкого требуется более десяти лет.
Грамматика эсперанто полностью правильная, логичная. Все глаголы спрягаются одинаково; все множественные числа правильные; буквы всегда произносятся одинаково. Устраняя грамматические исключения, эсперанто устраняет сложность, сохраняя при этом нюансы и точность языка. Кроме того, эсперанто – это не бездушный мертвый искусственный язык, а живой центр тяжести всех европейских живых языков, из которых он берет свое начало с многочисленными заимствованиями.
Чтобы построить Европу, объединяющую нации, и сохранить культурное разнообразие перед лицом вызовов XXI века, эсперанто, похоже, обладает многими преимуществами в качестве общего европейского языка, включая русский. Давайте не будем забывать, что создатель эсперанто Людвиг Заменгоф жил в 1887 г. на тогдашнем многоязычном северо-востоке современной Польши, которая была неотъемлемой частью царской России.
Если французский не будет принят в качестве доминирующего общего языка европейцев, то, следовательно, им не может быть и английский, фактически «англо-американский», империалистический «business» язык Америки и НАТО, который, в отличие от французского, неизбежно приведет в конечном итоге, и очень быстро, к неумолимому исчезновению всех национальных языков Европы, как это произошло с бретонским во Франции или французским в Луизиане. Поэтому Франция и все франкоязычные страны должны в обязательном порядке использовать свое право вето, чтобы противостоять этому языковому преступлению и предотвратить необратимое самоубийство языка Мольера.
Тогда для всех европейцев, хотим мы этого или нет, осталось бы только одно-единственное реалистичное и не имеющее ничего утопического решение: эсперанто, единственный нейтральный и этичный язык, способный сохранить в ближайшем и очень отдаленном будущем выживание народов, национальные языки и европейское многоязычие. Введение эсперанто в Европе, как политическое решение, способствовало бы сближению европейских стран друг с другом на добровольной, а не империалистической основе и было бы вполне сопоставимо с введением метрической системы Талейраном во Франции, провозглашенное во время его речи 9 марта 1790 г. в Конвенте.