А ведь он не преувеличивал. Все, кто когда-либо прикасался к гомеровским поэмам «Илиада» и «Одиссея», сотни поколений в разных странах, даже толком не ведая, где эта Таврида, знают историю царя Агамемнона и его дочери Ифигении.
Отец отдал Ифигению на закланье, принеся в жертву богине охоты Артемиде (Диане), чтобы под ее покровительством начать поход на Трою. Но богиня на жертвеннике заменила девушку ланью, а Ифигению перенесла на облаке из Эллады в Тавриду, и сделала своей жрицей в храме на вершине скалы.
– Мне рассказывал замечательный музыковед и литератор Игнат Федорович Бэлза, что на сюжет Ифигении в Тавриде написано, как минимум, полсотни трагедий и более 70 опер, среди которых, конечно же, самая известная – Глюка. Вслед за великими греками Эсхилом, Софоклом и Еврипидом, к древней легенде «приложили руки» римляне Лукреций и Овидий, потом во Франции – Жан Расин, в Германии – Иоганн Гете, у нас – Пушкин и Леся Украинка. Точно не подсчитано, но произведений живописи и скульптуры на эту тему насчитывается не менее сотни: Ван Дейк, Пьетро де Кортони, Валентин Серов…
У нашего российского гения (кстати, сына музыкального титана – композитора Александра Серова) жрица храма богини Дианы, печально сгорбившись, сидит спиной к зрителю у берега моря, в белом, легком хитоне. В темно-синих сумерках проступает, как Рок, давящая гора с храмом на макушке. Весь колорит картины, ее щемящее индиго, эта пустыня воды и беспросветного неба по-гомеровски трагичны…
– Но, простите, я отвлекся, – спохватывается мой телесобеседник. Стало быть, речь о легендах Крыма. А это, если брать греческий период, – еще и героиня Херсонеса Гикия, и царь Митридат, и Геракл и так далее. А сколько народных сказаний появилось в позднейшие века: про гурзуфскую Медведь-гору и Бахчисарайский фонтан, про симеизские скалы Монах, Дива и Кошка, рядом с которыми теперь живу, про Орлиный залет и таинственные пещеры Чатыр-Дага. Словом, эти сказания еще собирать и собирать!
А вот недавно я услышал – то ли быль, то ли все же легенду, о церквушке – той, что недалеко от Мухалатки, на мысе над Форосом. В печатных источниках мне доводилось читать иную версию возникновения этого очаровательного, прямо-таки кукольного храма. Согласно официальным данным, церквушка поставлена в честь чудесного спасения царя Александра III. Известный факт: когда в октябре 1888 года, после отдыха в Крыму император возвращался в Петербург, на станции Борки произошла авария: поезд сошел с рельсов, были погибшие и раненые. Но Александр не получил даже царапины! По этому случаю крымские верноподданные во главе с губернатором написали царю письмо с нижайшей просьбой, чтоб тот «повелел соизволить соорудить в честь чудесного спасения церковь Воскресения Христова».
Но у моих старушек из Мухалатки совсем иная легенда. На мой взгляд, куда более романтичная. Они рассказывают, что однажды красавица-дочь крымского купца-богатея ехала в пролетке из Севастополя на Ялту. И вдруг лошади чего-то испугались, и ошалело понеслись по крутым поворотам опасной дороги вниз. Девушка кричала от страха, пыталась остановить гнедых, но все тщетно. Вот-вот свалится в пропасть. И вдруг кони остановились, как вкопанные, в метре от обрыва, на крохотном пятачке, венчающем отвесную гору над Форосом. Девушка осталась жива. В честь чуда спасения дочери купец решил поставить на пятачке церковь.
Но дело не в разночтениях. Это как раз прекрасно. Грустно другое. Великолепное архитектурное строение, воздушное и соразмерное, ныне заброшенно, запущенно, медленно разваливается…
(Церквушку эту вскоре начали реставрировать – почти сразу же со строительством у Байдарских ворот «Шалаша» – ресторана в горах, ставшего новой крымской достопримечательностью. Остряки успели окрестить чудную шашлычную и чебуречную по-советски – «Шалаш ленинский».)
А Семенов продолжал говорить о Крыме, с упоением, увлекаясь и нередко уводя телезрителей далеко в сторону от столбовой темы. Собственно, в этом был весь Юлиан со своей обворожительной манерой наворачивать уйму «лирических отступлений» одно на другое, с апартами, которые нередко разрастались до многостраничных монологов. Но примечательно, что его цепкий ум никогда не упускал из виду того, что на языке театра называют «сквозным действием»: покружив по словесным завитушкам коринфских капителей, он непременно возвращался к исходной точке рассказа, победоносно изрекая любимое «Итак, стало быть…»
– Я много хожу по крымским тропам, – продолжал Юлиан, – вышагиваю свои целебные километры. Точнее так: бегаю «трусцой». И не замечаю усталости, потому что вокруг – удивительные пейзажи, каждый новый поворот тропинки – новое живописное полотно, нарисованное волшебницей Природой. А эти причудливые скалы! А роднички и даже водопады, где – в засушливом Крыму! Я вам скажу так: мне доводилось видеть великую канадскую Ниагару, африканский водопад Виктория, Игуасу в Южной Америке, – но ничего очаровательнее и трогательнее, чем Учан-Су над Ялтой не знаю…
В общем, увлекся мой телевизионный собеседник так, что пришлось мягко выруливать лимузин восторгов в оговоренное сценарием направление. Юлиан намек понял, и аккуратно «спланировал»:
– Но считать, что только божественный климат и красота Крыма заражает творчеством – наверно, это не совсем правильно. Есть тут какая-то мистическая энергетика, какая-то магия, какая-то тайна – в этих четырех буквах, объединенных не в географическое, а в особое, мистическое понятие – КРЫМ. Не случайно, поселиться здесь стремились многие писатели. Некоторые жили и работали в Тавриде годами: кроме Чехова, Леси Украинки и Горького – Михайло Коцюбинский, Гарин-Михайловский, Короленко, Куприн, Степан Скиталец, Сергеев-Ценский, Тренев, Павленко… А иные и похоронены в Крыму – например, Максимилиан Волошин, Александр Грин, недавно ушедший от нас, блистательный Алексей Каплер…
Я помню, как Маршак мечтал поселиться здесь постоянно. К сожалению, в ту пору нужно было собрать очень много бумажек, получить много разрешений, согласований. Ему не удалось осесть на полуострове, возможно, потому и ушел из жизни раньше, чем нужно… И Максим Рыльский подумывал обосноваться в Крыму, хотя всегда говорил, «что прикипел сердцем к Днепру»…
Мне, тоже припоминаются некоторые выдающиеся люди русской культуры, которые мечтали провести остаток своих дней на солнечном полуострове, но не сумели перешибить совковые законоположения. Времена, когда туберкулезник Антон Павлович Чехов мог свободно, без взяток председателю исполкома и начальнику милиции, построить себе дачу над Ялтой, канули в небытие. И то, что дозволено какому-нибудь маразматику из Политбюро, оказалось недоступным, например, Константину Паустовскому, воистину помазаннику российской словесности.
… Это было в начале 60-х. Константин Георгиевич, живой классик лирической прозы, автор «Золотой розы», «Колхиды» и «Черного моря», только что завершивший публикацию грандиозной эпопеи «Повесть о жизни», безумно влюбленный в Херсонес, приехал в Севастополь для переговоров с местными властями о разрешении построить вблизи археологических раскопок маленький домик. Даже проект готовый привез – красивого, великолепно вписывавшегося в ландшафт, небольшого, стилизованного под древнюю Грецию строения. В отличие, кстати, от случайных халуп сотрудников музея и просто посторонних людей, проживавших в Херсонесе.
Не забуду встречу с Константином Георгиевичем в просторном номере гостиницы «Украина» на площади Ушакова. (Гостиница это только-только вступила в строй, и, к слову, соавтором по интерьерам была моя жена Ольга, тогда еще «архитектор Кольцова».)
Паустовскому шел седьмой десяток, и нам, молодым севастопольским литераторам, он казался жутко старым, больным и уставшим от жизни. Впрочем, когда Константин Георгиевич заговаривал о будущем переселении на херсонесский брег, глаза его загорались молодым заревом.
– Все! Начинаю новую жизнь. Спустя полвека возвращаюсь к Черному морю, буду сидеть на седых валунах у прибоя и слушать голоса далеких тысячелетий…
«Прекрасна эта земля, омытая одним из самых праздничных морей земного шара», – писал Паустовский в очерке «Воспоминания о Крыме».
Ему не пришлось осуществить свою мечту. Больше двух лет шла бюрократическая волокита, но «советский Бунин» так и не обрел клочок земли у любимого теплого моря, которое воспел в своих романтических повестях и рассказах. Паустовского не стало спустя несколько лет после нашей встречи в Севастополе…
Впрочем, и другие знаменитости терпели фиаско в попытках укорениться на земле Тавриды, сменившей после киммерийцев, скифов и греков многих хозяев: татарских ханов, потемкинских вельмож, белогвардейских офицеров, красных комиссаров, наконец – непрошибаемых брежневских бюрократов. Как-то сверхмодный в ту пору художник Илья Глазунов – нынешний маститый академик живописи, бунтарь эпохи хрущевской «оттепели», ставший вполне лояльным царедворцем, – тоже воспылал желанием построить себе дачу на Херсонесе. Было это в 1982 году – дату напомнил автограф художника в альбоме, который он подарил тогда нам с женой.
Глазунов даже нашумевшую свою выставку привез в Севастополь из Москвы – в полном, скандальном объеме, а в знак благодарности за будущую «услугу» готов был подарить местному музею несколько прекрасных холстов. Но – не сговорились. То ли взятка была маловата, то ли еще по каким-то причинам. Только и Глазунову, как до него Паустовскому, оказалось не по силам соперничество с секретарями ЦК и совминовскими чинами.
Однако перенесемся к временам более поздним, когда забрезжила новая, на этот раз «горбачевская оттепель», получившая название «перестройка». Год 1987-й, цикл телепередач «Встречи с писателем Юлианом Семеновым». Мой визави продолжает размышлять о Крыме.
– Вообще, здесь непочатый край работы. Так много хочется сделать. Просто необходимо сделать. Я не говорю уже о Севастополе, этом поразительном городе, который известен каждому в мире. Все ли мы сделали для того, чтоб отдать дань героическим защитникам Севастополя? Нет, не все. У нас еще есть возможности, особенно у молодежи, продолжить поиск героев, детей героев. Восстановить истину. А Симферополь? Разве он отработан как исторический центр, один из интереснейших исторических центров Советского Союза? Его роль в борьбе России за укрепление южных границ, роль в гражданской войне и Отечественной? Конечно же, нет.
Или, например, музей в Ливадии. Бывший царский дворец на Южном берегу, где в сорок пятом состоялась встреча Большой тройки: Сталин, Рузвельт, Черчилль. Я высказал идею сделать здание музеем «Восток-Запад». Там можно будет проводить ежегодные семинары – именно в феврале, когда проходила историческая Ялтинская конференции, а, может быть, в мае – в День Победы над фашизмом, нашей совместной победы – антигитлеровской коалиции…
Или вот позвонила мне из Судака музейный работник: «Есть интересные коллекции, их нужно спасти, нужно экспозицию сделать!..»
Когда Семенов вдохновенно и с огромным знанием дела размышлял о проблемах музейных, невольно думалось: «Этот бурный вулкан, по существу, в душе тихий копуша-архивариус!» Он и сам не раз признавался, что нет ничего более сладостного и упоительного, чем часы, проведенные в тиши архивных полок и музейных запасников.
– А Ялта! Вот чудесный журналист, к сожалению, покойный Иван Щедров вынашивал мечту, чтоб дом выдающегося армянского композитора Александра Спендиарова сделать музеем и концертным залом, где бы лучшие музыканты из Советского Союза, Европы, всего мира давали свои концерты. Я уже говорил с ялтинским мэром, вышел на Министерство культуры в Киеве…
«Местный житель» самым активным образом вкрутился в культурную жизнь области, а от такой фигуры, как Семенов, крымскому начальству не так-то легко было отмахнуться.
Через год, в новом цикле передач, посвященном общественной деятельности Юлиана Семенова, он расскажет о своих встречах с потомками Федора Ивановича Шаляпина – в связи с идеей переноса останков великого певца в Россию. И вспомнит попутно, что все же плохо отмечены места пребывания Шаляпина в Крыму. Прославленный бас любил отдыхать с женой и детьми на Южном берегу, в Форосе, в доме, принадлежавшем их родственнице Терезе Ушаковой. Туда нередко заглядывал и Максим Горький, ставший, к слову, крестным отцом одной из дочерей Шаляпина от второго брака – Марины.
– Я встречался недавно с Мариной Федоровной в Риме. Она помнит эту замечательную дачу, мечтает побывать в Форосе. И что ж она увидит? Заросший бурьяном фундамент и обшарпанную лестницу ведущую к пепелищу?!
(В это время Раиса Горбачева строила рядом с Мухалаткой – в том же Форосе дворец, с которым по нуворишской роскоши никаким царским Ливадиям не сравниться! Ту самую приснопамятную «дачу», где через четыре года первый Президент России окажется пленником ГКЧПистов.)
Юлиан продолжал говорить о шаляпинском Крыме, а мне вспомнилась недавняя поездка с ним и его друзьями-охотниками на «рафике» известного винодела из «Массандры» в знаменитый «Грот Шаляпина», в бывшие владения «винокура России № 1» князя Голицына.
Лев Сергеевич Голицын, представитель старинного и знатного российского рода, в 1878 году приобрел дикое урочище «Парадиз» («Рай») в восточном Крыму, в нескольких километрах от Судака, и там высадил для селекционной работы около 500 сортов винограда.
Князь Голицын был первым серьезным виноделом солнечного полуострова, который заложил в Крыму виноиндустрию, создал заводы и винные подвалы, прославился своим замечательным сухим шампанским (брют) «Новый свет».
В гроте, куда мы направлялись, «князь-виночерпий» хранил сотни тысяч бутылок уникальных вин. А «Гротом Шаляпина» прозвали это потрясающе красивое место потому, что однажды Федор Иванович устроил здесь импровизированный концерт для друзей. Он стоял посреди высоченной пещеры с бокалом великолепного голицынского шампанского и пел свои любимые русские народные песни. Легенда утверждает, что во время исполнения «Дубинушки» от сверхмощного голоса певца бокал в его руке треснул.