И вот как-то раз Алла Борисовна во время очередных гастролей в Крыму «подскочила» в Мухалатку, в гости к своему другу – к «ежику», как окрестила Семенова певица. И, кстати, поясняла, почему дала такое прозвище любимому писателю: «Он и есть ежик: пузо голое, а спина в колючках!»

Посидели в «бунгало». Семенов, хитро подмигнув гостье, представил ей Лелю:

– Это Елена Константиновна, мой ангел-хранитель, и отменная певунья. Кстати, Алла тоже поет.

Леля приняла к сведению сообщение, но особого восторга не выказала.

А потом Юлиан предложил женщинам прокатиться в популярный ресторан «Шалаш». Это неподалеку от поселка – у знаменитых Байдарских ворот, одной из туристических достопримечательностей Крыма.

Арочные ворота со смотровой площадкой наверху построены из крупных матово-молочных известковых блоков. Знаменитое сооружение находится в самой высокой точке перевала по дороге Севастополь – Ялта. Дальше идет спуск вниз, к Южному берегу. Кстати, формально тут заканчиваются земельные владения города-героя. Воздвигнуты Байдарские ворота давно – после 1-й Крымской войны, во второй половине ХIХ века. В начале ХХ столетия чуть ниже, на пятачке, венчающем отвесную скалу, была поставлена очаровательная церквушка. А уж в наше время, с началом перестройки, эпохи кооперативов и прочих «вольностей» рядом с Воротами сварганили ресторан в виде огромного деревянного шалаша. И фирменное блюдо придумали – чебуреки в форме треугольной лепешки, напоминающей шалаш. Славится ресторан и своей отменной бараниной – благо барашки пасутся рядом.

Словом, отведали Алла, Леля и Юлиан чебуреков, баранины, запивая кушанья отменным крымским «Рислингом» и кое-чем покрепче. А потом Семенов попросил своего «ангела-хранителя» показать заезжей певице, как русские песни поются. Леля упоенно затянула «Ле-е-е-тять утки…» Алла Борисовна стала вторить, вторымголосом помогать. Леля стерпела, допела задушевный мотив до конца. И страшно была удивлена, что вокруг все так громко аплодируют. В Мухалатке обычно только головами кивают в знак одобрения да слезы промакивают передниками.

Когда Пугачеву проводили, Юлиан спросил Лелю:

– Ну, как, приятно было петь с народной артисткой?

– Кто народная – ента городская певунья? Не-е-е! Она народную песню неподходяще поеть – тянуть, как следоват, не умееть…

Когда в Москве Семенов рассказал об этой «оценке» самой Пугачевой, певица искренне созналась: «Леля твоя права – она это умение «тянуть» с молоком матери впитала»…

Поговорить с московским писателем «за жизнь» хотелось многим. «Бунгало» за крепким забором, стоящее чуть на отшибе, манило односельчан. Но дальше резного крылечка Леля любопытствующих не пущала. Приходилось довольствоваться осмотром «парадных дверей» да осветительных плафонов над ступеньками, где было написано на двух языках – русском и немецком: «Макс Штирлиц».

Однако далеко не от всех соседей удавалось Елене Константиновне отгородить своего «Семеныча». Был, например, местный «дед Щукарь», к которому Юлиан сам любил наведываться в свободную минуту. Звали старика Николай Евгеньевич Дацун. Ветеран войны, когда-то контузия стряслась, под конец жизни почти в глухого превратился. Но от того хуже рассказчиком не стал. Сын, Николай-младший, колхозный шофер, помогал писателю общаться со стариком.

И вот как-то говорит Дацун-старший знаменитому соседу:

– Слушай, Семеныч (в поселке не только для Лели – для всех писатель значился, как «Семеныч»), ты мне помоги с моими сродственниками связаться в Японии.

– Николай Евгеньевич, а откуда у тебя родственники в Японии?

Старик загадочно причмокнул губами.

– О, там один ближайший сродственник – очень большой человек!

– А кто он?

– Да вот, понимаешь, в девятьсот пятом году исчез старший мой брательник, ему тогда было 16 лет, пропал без вести. Но молва ходила, что на край империи, к Порт-Артуру подался, на русско-японскую кампанию. Может, в плен попал и японцем стал, а парень башковитый был. Ты ведь посмотри: какие самые путевые машины в Японии? «Дацун». И я Дацун. Смекаешь? Выходит, мне надо с ним установить связь. Дацуны славу Японии принесли!..

А вообще, кроме вылазок на охоту, да регулярных прогулок по горам для поддержания формы, времени у Семенова на «выходы в свет» из своего «бунгало» не было. И единственно, кого он любил навещать – так это своего давнего друга, Анатолия Андреевича Громыко, сына Андрея Андреевича Громыко – многолетнего представителя СССР в ООН, потом министра иностранных дел, члена Политбюро, а в конце 80-х – Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Дача семьи Громыко находилась в Нижней Мухалатке.

Громыко-младший – фигура достаточно известная в России, даже вне связи с отцом. Хотя, разумеется, при всем его уме и образованности, карьера Анатолия Андреевича могла и не состояться столь блистательно, кабы не «большой родитель». Анатолий пошел по стопам отца, занявшись международными отношениями, но в чисто научном плане. Стал членом-корреспондентом Академии наук, лауреатом Государственной премии. Его основные труды – по проблемам стран Африки и Америки.

Разумеется, Юлиану было и лестно, и полезно общение с семьей Громыко. Как-то не без плохо скрываемого самолюбования, этак небрежно бросил:

– Завтра подбегу к Толе. Он вечером приезжает на отдых. Есть о чем потолковать. Крупный спец по черному континенту, а я как раз собираюсь в Ботсвану…

Впрочем, общение с Громыко-младшим (а иногда и с самим Андреем Андреевичем) было, думаю, обоюдно полезным: какие-то интересные сведения членкор получал от «практика» Семенова, какой-то важной информацией писатель подпитывался от друга-«теоретика», приближенного к вершинам власти.

Юлиан, понятное дело, гордился своими связями и могучими друзьями, не прочь был как бы невзначай прихвастнуть звонкими знакомствами. Но у меня не сложилось впечатление, что Семенов коллекционирует знаменитости. Как, допустим, поэт Андрей Вознесенский, который упивается россказнями, типа «Пастернак обнял меня и сказал…», или: «Набоков обалдел – энергия моих строк его сразила…» (На самом деле, свидетели той, первой «официально разрешенной» встречи советских литераторов с Владимиром Владимировичем в Париже говорят, что как только молодой пиит, страстно завывая, откричал свои стихи, Набоков сказал: «Андрюшенька, зачем вы стараетесь меня напугать – я не из пугливых»).

Семенов действительно встречался со многими выдающимися личностями – встречался на равных, как посланник могучей страны, как известный писатель. Стены его мухалатской обители, кроме газетных копий, раритетных масок, оружия и других уникальных сувениров из разных концов земного шара, были сплошь увешаны фотографиями людей, оставивших яркий след в мировой истории и культуре.

Одну из своих телепередач о Семенове я так и назвал: «Лица истории».

Самые дорогие для Юлиана снимки – это, конечно, те, где он запечатлен с Эрнестом Хемингуэем. «Хэм» – главный писатель всей его жизни, его бог, его икона, и – его большой друг. Семенов успел несколько раз побывать у Эрнеста на Кубе, переписывался с ним. По существу, именно Юлиан Семенов и «привез» Хемингуэя в Россию, открыл его россиянам. С Семенова началось самое настоящее помешательство российского читателя на великом «Хэме».

А вот фотография, где хозяин дачи запечатлен в обнимку с Сальвадором Дали, рядом – Семенов с Марком Шагалом, чуть правее – с Жоржем Сименоном, не выпускающим изо рта знаменитую «трубку Мегрэ». Вот Юлиан с великим кубинским поэтом Николасом Гильеном, а вот еще с одним кубинцем, видимо, не столь великим, но куда более знаменитым – бородачом Фиделем Кастро. И снова серия фотографий с выдающимися писателями современности: гениальным колумбийцем Гарсиа Маркесом, русской француженкой Эльзой Триоле, никарагуанцем Томасом Борхесом, поляком Станиславом Лемом, бразильцем Жоржи Амаду.

А дальше – снимки с Кеннеди и Луисом Корваланом, с Пиночетом и Отто Скорцени (да, да, с тем самым гитлеровским любимчиком!), Рокфеллером и тибетским далай-ламой, с императором Японии Хирохито и… секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым.

История последней фотографии стоит того, чтоб о ней рассказать отдельно.

Помните, я писал, как по дороге из аэропорта, когда Семенов прилетел на спектакль «Провокация», он намекнул о предчувствиях по поводу грядущего «сухого закона»? Потом я не раз убеждался, что «предчувствия» его почти всегда основывались на… точном знании. Юлиан Семенович нередко бывал в курсе решений, вызревавших в дебрях «ответственных кабинетов», как в случае с «Антиалкогольным указом».

Спустя пару недель после нашей премьеры на страну и в самом деле обрушилась очередная, на сей раз «антиалкогольная кампания». Через год после ее полного провала Семенов рассказывал мне об интересной встрече с главным «перестройщиком» Михаилом Сергеевичем Горбачевым накануне обнародования приснопамятного противоспиртного билля.

Юлиана неожиданно пригласили к Первому секретарю ЦК КПСС на приватную беседу.

Горбачев – сама любезность, встретил, улыбаясь, усадил за стол напротив себя, начал задавать дежурные вопросы: «Как пишется?», «Не нужна ли помощь?», «Как здоровье?»

Потом перешел к делу.

– Юлиан Семенович, скажите, где-нибудь за рубежом пьют столько, сколько в России?

– Нигде.

– Это же катастрофа, понимаете. Процесс обновления партийной и общественной жизни пошел. Но никакая перестройка не поможет, если народ, понимаете, не перестанет пить. Вы много бываете в гуще заграничной. Почему там не напиваются, как у нас? Вот Лигачев Егор Кузьмич предлагает самые жесткие меры принять. Запретить…

– Простите, что запретить – пить?

– Ну, понимаете, хочу посоветоваться. Я тут, понимаете, со многими людьми советуюсь. Вот до вас приезжал ко мне старый друг, еще по Ставропольскому горкому, еще по комсомолу. Он лечился – крепко запил в свое время. Но вылечился. Книги сейчас антиалкогольные пишет… Что бы вы предложили?

– Пишет и не пьет?

Горбачев, слава Богу, не уловил издевки в этой реплике. По-свойски улыбнулся.

– Нет, я понимаю… мне доложили, что вы тоже не трезвенник.… Но ведь не напиваетесь, извините за выражение, до…

– Не напиваюсь.

Семенов поначалу хотел начать свой ответ издалека – с «сухого закона» в США двадцатых годов, с финского эксперимента, с каких-то теоретических выкладок, но тут же подумал: зачем морочить голову Первому – ему ведь референты, наверняка, куда более глубокие и более объемные справки подготовили. И заговорил, на его взгляд, о главном:

– Михаил Сергеевич, давайте будем откровенны. Если мужик получает такую зарплату, что не может на нее купить даже пару хороших туфель своей бабе, да чтоб еще на еду на месяц хватило, и на другие потребности, – то, что он делает? Идет и покупает бутылку водки, а еще лучше не одну. Дело не в пагубных привычках и не в национальном менталитете. Дело в экономике, в тошнотворно нищенском существовании этого мужика. Тут запретами не поможешь…

Семенов тогда, в Мухалатке, вспоминал:

– Не знаю уж, что так сильно покоробило Горбачева – словечки «мужик» и баба» или все-таки суть дела – фраза о тошнотворно нищенском существовании. Но Первый насупился.

– Я надеялся на конструктивный разговор.

– Так это и есть конструктивный!…

Правда, прощались тепло.

Увы, Горбачев все сделал по рецепту Егора Кузьмича, и в результате страна встала на дыбы: взбухло в немыслимом объеме подпольное производство самогона, возросла спекуляция, разразились бессчетные судебные процессы. Россия не умеет без крайностей.

Вот с той поры и появился в семеновской фото-экспозиции еще один снимок: Юлиан в кремлевском кабинете беседует с Михаилом Горбачевым. Щелкнул их секретарь из приемной, где гостю вежливо предложили оставить фотоаппарат. Писатель с будущим первым и последним президентом СССР сидят друг против друга, между ними, словно в насмешку – графин с водой. Семенов, шутя, называл этот снимок «Сухой закон».

Он старался не загромождать свое обиталище в Крымских горах лишними вещами и предметами. Там присутствовало только то, без чего не мог обойтись – в том числе и без этих памятных снимков, они, похоже, будоражили его, возбуждали творческий настрой.

И без цветов не мог прожить. Коттедж, обшитый изнутри деревянными досками и рейками, вписался в довольно крутой склон, и вдоль стен спускались террасы, сплошь усаженные цветами. Леля трепетно следила за этой оранжереей под открытым небом. Дочери, когда приезжали в Мухалатку, обязательно привозили из Москвы саженцы и семена, постоянно обновляли «выставку колхозника Семеныча», как с непроницаемой физиономией шутила Елена Константиновна.

А он ведь и в самом деле числился в «колхозниках» – членом местного многопрофильного коллективного хозяйства! Мухалатовцы выращивали виноград, разводили овец, занимались овощеводством и цветоводством – словом, всем понемногу. Семенов, когда облюбовал это горное местечко, не сразу заполучил разрешение на постройку дачи. К симферопольскому областному начальству обращаться бесполезно: взятку от знаменитости хватануть не рискнули бы, а так – по-честному – ссудить земельный участок Семенову боялись еще боле.

Тогда-то председатель местного хозяйства предложил Юлиану сделку: мы тебя принимаем в члены колхоза с правом постройки дома на выделенном участке, а ты, человек богатый, прокладываешь в поселок… дорогу! Дело в том, что Верхняя Мухалатка, где жила основная часть крестьянского люда, не имела асфальтной дороги от трассы Ялта – Севастополь, разрезающей поселок на две половины. Вверх приходилось ползти по разбитой горной грунтовке. А денег на постройку нормального подъезда у крестьян не было.

Короче, сделка состоялась. Семенов получил статус «колхозника» с местной пропиской, а сельчане – отменную дорогу. Под большим секретом Леля рассказывала, что асфальтированный серпантин обошелся «Семенычу» в 200 тысяч рубликов – сумма по тем временам баснословная.

Самое смешное, что уже вскоре этой новенькой дорогой воспользовался для перевозки стройматериалов совсем иной люд – не виноградари и овцеводы, а… военные строители.