Именно благодаря усилиям Юлиана Семенова и барона Фальц-Фейна в Россию был возвращен прах Федора Ивановича Шаляпина. Когда в свое время по телевидению я смотрел торжественный акт перезахоронения останков великого русского певца на Новодевичьем кладбище, ведать не ведал, что случилось сие не столько благодаря заботам государства, сколько по инициативе вот этих двух людей, сидящих сейчас передо мной.
Как ни странно, советское правительство еще пришлось убеждать, что возвращение на родину праха гениального артиста – дело благородное и необходимое!
Эдуард Александрович рассказывает:
– Я писал ваш Кабинет министров, что, хотя Шаляпин покоится в чужой земле, сердце его принадлежит России. И что готов поспособствовать, чтоб вернуть прах на родину.
Начались длинные и не простые переговоры с потомками легендарного баса, живущими за границей. Как известно, у Федора Ивановича было немало детей. От первого брака с итальянской балериной Иолой Торнаги – Игорь (умерший в четырехлетнем возрасте), Ирина, Лида, Борис, близнецы Татьяна и Федор. Потом в жизни Шаляпина появляется его вторая пассия – обворожительная, недавно овдовевшая Мария Валентиновна Элухен. Певец усыновил ее детей Эдуарда и Стеллу, а вскоре родились Марина, затем еще две девочки – Марфа и Дассия.
Судьбы их сложатся по разному, но все они так или иначе будут причастны к искусству. Марина Федоровна снималась в кино, не раз становилась победительницей конкурсов красоты во Франции. Ирина Федоровна подалась в театральные актрисы. С театром будут связаны интересы Лидии и Татьяны. Борис станет известным в США художником. А Федор Федорович Шаляпин посвятит всю жизнь кинематографу.
Мария Федоровна осуществила свою мечту и побывала в России, приехала и в Форос, чтоб увидеть места, где прошло детство. Там, кстати, Юлиан Семенов и вел с ней затяжные «душеспасительные» беседы о переносе праха Федора Ивановича на родину. Она возражала, говорила, что нельзя отрывать отца от мамы, они должны лежать вместе. Но о том, чтоб вместе с останками великого певца перенести из Парижа в Москву, на Новодевичье кладбище, и прах Марии Валентиновны, советские чиновники даже слышать не хотели.
Машу все-таки удалось уговорить, если уж не давать прямого согласия, то хотя бы не противиться акции. Единственная из здравствующих наследников Федора Ивановича, кто категорически не разрешил перезахоронение, – это Дассия, самая младшая из сестер.
Как бы там ни было, в итоге родился документ, который висит теперь на стене семеновского кабинета в Мухалатке.
Юлиан подходит к этому драгоценному листу, заключенному в рамку под стеклом, читает:
Я, Федор Федорович Шаляпин, ставший после смерти моего старшего брата, художника Бориса Федоровича Шаляпина, главой семьи, даю свое согласие на перевоз урны с прахом отца из Парижа на родину. Моя сестра Татьяна Федоровна Черкова, урожденная Шаляпина, также согласна на это.
Федор Федорович Шаляпин.
Документ составлен в Вадуце, столице княжества Лихтенштейн, двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года в резиденции барона Эдуарда Фальц-Фейна, моего друга. Свидетели – барон Эдуард фон Фальц-Фейн и писатель Юлиан Семенов засвидетельствовали данный документ.
Подписи:
Эдуард фон Фальц-Фейн,
Юлиан Семенов.
24. 12. 1982 г.
Часть 12. Привет из Лихтенштейна
Из личного архива Бориса Эскина
Позвонил Семенов.
– Борис, я только что прилетел из Лихтенштейна. Мы с Эдуардом были в Лондоне, на аукционе «Сотби», кое-что удалось вызволить… А главное: он помог мне встретиться со Шпеером. Тот что-то знает про Янтарную комнату… Но это особый разговор. А пока – приезжайте, «товарищ барон» передал вам пакет.
В пакете оказались фотографии, сделанные Эдуардом Александровичем в Питере, на Никольском кладбище. Но в конверт был вложен еще один презент – открытка, изданная в Лихтенштейне «товарищем бароном». Открытка с портретом Александра Васильевича Суворова. На обороте – собственноручная надпись дарителя:
«Борису Эскину на память от барона Эдуарда фон Фальц-Фейна».
Между прочим, человек, расставшийся с Россией семьдесят лет назад, написал эти несколько слов без единой ошибки!
В передаче с бароном, которую мы снимали во время его короткого пребывания в Крыму, зашел разговор о генералиссимусе Суворове. Эдуард Александрович сам его начал. А почему – чуть ниже. И был приятно удивлен, услышав от меня и от Юлиана, что «его» Суворов имеет прямое отношение к нашим таврическим местам.
– Мы считаем Александра Васильевича основателем Севастополя. В городе есть площадь Суворова, бронзовый памятник. Вся эта история связана с ханом Шагин-Гиреем, с князем Григорием Потемкиным… Времена присоединения Крыма к империи Екатерины Великой. Командовал тогда Южной армией Суворов. И, кстати, проявил чудеса совсем не военного, а дипломатического искусства: покорил Крым практически без единого выстрела!
– В Севастопольском театре, – не преминул вставить Семенов, – идет пьеса Бориса на эту тему – «Придет корабль российский…» Очень интересная работа.
Юлиан никогда не упускал возможности похвалить собратьев по искусству – такое редкостное в творческой среде качество!
Я продолжал:
– В 1777 году Суворов не был еще ни фельдмаршалом, ни тем более генералиссимусом – всего лишь генерал-поручиком…
– А у меня в Лихтенштейн Александр Васильевич ночевал в 1799-м! Он уже всю Европу к этот час покорил…
Так забавно и трогательно прозвучало «у меня ночевал», что Юлиан невольно расхохотался:
– Ты объясни телезрителям, что там «у тебя» произошло с Суворовым двести лет назад!
А произошло вот что.
В 1796 году умирает Екатерина Великая. Ее строптивый сыночек Павел I отстраняет фельдмаршала, героя русско-турецкой войны, любимца матери и всей России, от командования войсками. Суворов отправлен в родовое имение Кончанское в дремучих новгородских лесах.
А в Европе во всю идет война. Новая антифранцузская коалиция Англии, Австрии, России, Турции и Неаполитанского королевства терпит поражение за поражением от Бонапарта. Сам Папа Римский взывает к Павлу о помощи. Он умоляет поставить во главе союзнических войск Суворова. Император «великодушно» соглашается «спасти Европу».
Легендарный Швейцарский поход. Штурм Сен-Готардского перевала (К слову, недавно нам с женой довелось проезжать под этим перевалом по одному из самых длинных в мире, 17-километровому тоннелю – это несказанное чудо света!) Бой возле села Узерна, Чертов мост, переход по заснеженной охотничьей тропе через хребет Росшток, феерический спуск в Муттенскую долину, ошеломляющий бросок к селению Швиц, победоносное сражение двадцатитысячной суворовской армии с многократно превосходящими силами противника. За пятнадцать суток русские солдаты с боями одолели расстояние в двести километров. «Перелетели, – как писал Виссарион Белинский, – через реки, горы, долины и бездонные ущелья». По образному выражению одного западного военного мемуариста «русский штык прорвался сквозь Альпы».
И прежде, чем вернуться на родину…
– Вот-вот! – радостно восклицает Фальц-Фейн. – Путь в Россию проходил через земля нынешнего княжества Лихтенштейн. Я поднял все архивы и раскопал (словечко «раскопал» доставляет нескрываемое удовольствие «товарищу барону»!) … раскопал, что Александр Васильевич на два дня останавливался в Балтерсе – на севере от нашей столицыВадуца. И я нашел дом… как это сказать…
– Постоялый двор, – подсказывает Семенов.
– Точно! Двор, где фельдмаршал…
– Ему тогда уже присвоили звание генералиссимуса… – вновь уточняет Юлиан.
– Генералиссимус Суворов почивал целых две сутки!.. Теперь я поставлю там мраморный доска. Уже готов текст, Юлий помог без ошибки написать. Вот посмотрите.
Барон показывает эскиз мемориальной плиты: «11 и 12 октября 1799 г. в этом доме останавливался генералиссимус А. В. Суворов после перехода со своей армией через Альпы».
Эдуард Александрович, опытный организатор туристических потоков (за что, как я уже отмечал, и был удостоен баронского титула), решил издать в лихтенштейновском почтовом ведомстве марку, посвященную Суворову. Он долго искал портрет полководца времен Швейцарского похода. И где-то в архивах обнаружил («раскопал»!), что сразу после Сен-Готарда прославленного военачальника рисовал некий австрийский художник. Наводил справки повсюду, и вдруг в Ленинграде, в Русском музее обнаруживает холст, на котором написано: «Генералиссимус Суворов, 1797 год. Художник Кресцингер»! Именно репродукция этого портрета и отпечатана на первых в Европе марках с изображением легендарного российского полководца.
А вот открытка, которую Эдуард Александрович прислал мне в подарок, выпущена бароном в честь юбилея выхода в почтовое обращение уникальной памятной марки.
В последний приезд в Россию Фальц-Фейн подарил выпускникам Ленинградского суворовского училища 500 таких открыток. И не только потому, что «суворовцы», а еще и оттого, что считает их наследниками курсантов Пажеского корпуса, в бывшем здании которого находится прославленное военное училище.
– Мой дед, генерал Епанчин, мамин отец, был последний директор Пажеского корпуса для дворянских детей.
Знаменитый российский род Епанчиных! Дюжина фотографий, присланных мне из Лихтенштейна, связана с этой фамилией. Предки «товарища барона» – российские генералы и адмиралы Епанчины покоятся на Никольском кладбище Санкт-Петербурга.
Фальц-Фейн несколько лет сражался с ленинградскими бюрократами, пока наконец не получил – не без помощи Семенова – разрешение на приведение в порядок захоронений Епанчиных и их новое освящение высоким православным чином. Собственно, снимки с этого торжественного события и прислал мне на память барон.
Самое забавное: оказывается, что ни на есть российский люд Епанчиных тоже в далеком прошлом явился… из Пруссии, но ассимилировался так, что немецкой крови почти не осталось ни в ком. Они обосновались в России еще в боярские времена и получили совершенно тутошние прозвища: Кобыла, Кошка, Епанча. Словом, стали настоящими боярами, было даже, что всерьез претендовали на московский престол. При Петре Великом в роду появились первые мореплаватели. Алексей Павлович Епанчин возглавлял Петербургский Морской кадетский корпус, из стен которого вышли прославленные флотоводцы Лазарев, Сенявин, Нахимов, Корнилов.
Еще два брата – Николай Петрович и Иван Петрович – участники Наваринской битвы 1827 года. Тогда противостояли друг другу: русская, английская и французская эскадры – с одной стороны, с другой – объединенный турецко-египетский флот, который на протяжении многих лет душил национально-освободительные движения на Балканах и в Греции. Флаг-капитаном русской эскадры был будущий выдающийся флотоводец Михаил Петрович Лазарев на линейном корабле «Азов».
В том бою, ворвавшись в Наваринскую бухту, россияне уничтожили практически весь флот противника. Бок о бок с лазаревским «Азовом» сражались фрегаты «Елена» и «Проворный», которыми командовали братья Епанчины.
– А вот другой мой предок, – вспоминает Фальц-Фейн, – дед по матери был сухопутный генерал. Он вместе со Скобелевым освобождал болгар, в 1877 год штурмовал Плевну. Там есть уголок в музее, посвященный деду – генералу Епанчину. Он бился, как герой, в I мировую войну четырнадцатого года. Восточно-прусская операция, когда русская армия разбила кайзера в Лифляндии, потом дала бой на линии Гумбинен-Гольдап… А на западном фронте немецкие войска дошли близко Париж, и если бы не русские и мой дедушка среди них – немец взял бы Париж. Маршал Франции Жоффр благодарил тогда, что они спасли честь Франция и наградил деда орденом Почетного легиона.
– А потом, – завершил свой рассказ барон, – генерал Епанчин стал шефом Пажеского корпуса в Петербурге.
Того самого, что ныне – Суворовское училище…
– Чтобы я делал, если б не Эдуард! – восклицает Семенов. – Вы уже знаете, с кем барон помог мне поговорить в Швейцарии? С самим Шпеером! И теперь у меня множество наводок…
Речь шла о Янтарной комнате.
Привожу практически полностью распечатку беседы с Юлианом Семеновичем на ТВ в начале 1987 года.
«В процессе поиска Янтарной комнаты я встретился с бывшим министром экономики Третьего рейха, другом Гитлера – Альбертом Шпеером, который в Нюрнберге был назван в числе главных нацистских преступников и осужден на 20 лет тюремного заключения. Отбыл весь срок – день в день в тюрьме Шпандау. Выйдя из заключения, Шпеер написал книгу воспоминаний, в которой пытался критически проанализировать свою жизнь. От многого не просто отказался, а предал проклятию. Не знаю, в какой мере это было искренне. Но, судя по тому, как он мне показывал огромный поднос, на котором была тысяча телеграмм и писем… Я посмотрел, а он говорит:
– Вот это старое братство (то есть нацисты) угрожает мне казнью, смертью, говорят, что я – предатель…
Мы с ним долго беседовали о Янтарной комнате. Он подсказывал фамилии, предупреждал, что с такими-то людьми встречаться нельзя – у них зоологический антисоветизм, антикоммунизм, нужно договориться с кем-то из немецких военных-консерваторов, которые были против Гитлера – они, конечно, не коммунисты, не социал-демократы, но понимают свою вину перед Советским Союзом.
– Да, это коллективная вина перед Россией, – сказал Шпеер, – перед русской культурой, перед украинской, перед белорусской культурой, литовской, латышской, эстонской. Поговорите с ними.
– Господин рейхсминистр…
Он перебил:
– Нет, нет, я был рейхсминистром до 45-го года. Теперь я просто архитектор Альберт Шпеер…»
Это весьма примечательный рассказ. Семенов, много лет отдавший поиску Янтарной комнаты, по крохам и где только мог, собирал данные, которые каким-то образом могли пролить свет на тайну, увы, не раскрытую по сей день.
Янтарная комната, или Янтарный кабинет – одно из немногих дел, которыми Юлиан Семенович занимался постоянно, несколько десятилетий подряд, по существу до конца своих дней. И в этой многотрудной и даже опасной работе ему помогал барон Фальц-Фейн – помогал не только советами и связями по всей Европе, но и материально.