– Кто такой?

– Геннадий Примак.

И после паузы, видимо, заметив мое разочарование, добавил:

– Он ученик Любимова…

Год назад Юрия Петровича Любимова, руководителя легендарного театра на Таганке, лишили советского гражданства, и не было газеты, где б имя мастера, еще недавно гремевшее на всю страну, не обливали грязью.

– Увы, – усмехнулся я, – в рекламной кампании имидж «ученика Любимова» не пригодится.

Юлиановы глазки-маслины хитро сверкнули.

– Борис, а вы нигде не пишите, надо только друзьям шепнуть, знакомым – так, между прочим. Слухи – главный двигатель рекламы!

И тут же серьезно:

– А если по существу, то у Гены голова варит нестандартно, и интеллекта достанет, а главное, при всей внешней мягкости, он – человек волевой, по-хорошему упрямый.

Честно говоря, я не знал режиссера по фамилии Примак. Но поручительство автора, к тому же такого авторитетного, как Юлиан Семенов, – не хухры-мухры! А в том, что характеристика оказалась стопроцентно точной, убедился очень скоро.

– К тому же… – хозяин «бунгало» замялся, потом прошил меня острым глазом, – с пьесой давно знаком.

Ах, хитрец Юлиан – все подготовил, как агентурную встречу!

– И?

– У него тоже есть соображения…

– Как связаться с Примаком?

– Даю телефон. Живет под Москвой, в Балашихе. Человек предельно порядочный, пунктуальный. Правда, немного бузотер…

– ?

– С КГБ у него не лады. В диссиденты зачислили…

Час от часу не легче! Севастополь, база Черноморского флота, именно в это время стал в очередной раз «закрытым городом» (его периодически то открывали, то закрывали), для проезда и проживания в гостинице требовался специальный пропуск.

– Договоримся с вашим гэбэшным начальством. Им позвонят из Москвы. Я улетаю через пару недель – к партизанам Анголы, по горам полазить… Но до отъезда все утрясу.

(Мне показалось: не без тени самолюбования произнес Юлиан фразу про отлет в Африку. И не случайно показалось: впоследствии не раз убеждался, что, при всей деловитости и отсутствии чванства, знаменитый, обласканный властями писатель не прочь пощекотать собеседника этими «Помню, прилетаю на полюс», или «Заглянул однажды к Жоржу Сименону…»)

– А насчет текста… – он обаятельно улыбнулся, – ладно, не церемоньтесь. Правьте, ребята, на здоровье. Только ребенка не выплесните. Он все-таки мой и любим не меньше остальных!

Из Москвы, видимо, позвонили тамошним кэгэбэшникам незамедлительно, утрясли все формальности с пропуском. Буквально через два дня Примак сообщил, что выезжает поездом «Москва – Севастополь».

Я заказал ему номер в гостинице рядом с театром.

Геннадий сидел без работы, так что ринулся «в бой», не раскачиваясь. И все время, пока шли репетиции, наш «заезжий» режиссер был в полной безопасности – его пасли местные спецслужбы!

Обычное знакомство с труппой: посидел на спектаклях, высмотрел актеров. Как всегда, не обошлось без неожиданностей: выбрал на некоторые роли – в частности, Журналиста – совсем не того, кого можно было предположить. С первого же дня засели с Геной за пьесу. По счастью, подавляющее большинство моих предложений совпало с его видением материала. Начали кое-что перелопачивать: сокращать, соединять, переставлять – словом, достаточно рутинная прелюдия.

Прилетел с Урала интересный художник – Феликс Розов, и как-то стремительно родилась идея оформления. Простая, лаконичная сценография, «симультанная декорация», как говорят на театре, когда все ее элементы уже заряжены изначально и без закрытия занавеса происходит трансформация деталей.

Решено, что документализм происходящего на сцене должен подчеркиваться кадрами кинохроники. Естественно, сразу же подумали о знаменитых съемках недавно скончавшегося Романа Лазаревича Кармена, великого режиссера и оператора документального кино. В годы Гражданской войны в Испании Кармен снял тысячи метров пленки, запечатлев сражения республиканцев с фалангистами, жизнь прифронтовых городов, быт воинов интербригад, дни радости и горечь поражения в пробной схватке с фашизмом.

«Мой друг Роман Лазаревич Кармен, – рассказывал впоследствии Семенов в одной из наших телевизионных передач, – был тем человеком, который практически благословил на первую поездку в Испанию еще во франкистское время – в 1970 году. Его испанские ученики по ВГИКу, где многие годы профессорствовал Кармен, провезли меня по стране, по местам боев и съемок». (К слову, я тоже впервые оказался в Испании еще в годы правления «каудильо» – в 1969 году: на тех самых Канарских островах, откуда прозвучал по радио приснопамятный сигнал к мятежу – «Над всей Испанией безоблачное небо».)

Итак, Примак хочет начать спектакль редчайшими кадрами испанского кинодневника, которые давно нигде не показывали. Но как их раздобыть? Понятно, что без помощи Юлиана тут не обойтись. Срочно звоним в Москву – Семенову (до сих пор в записной книжке хранится его старый, еще шестизначный номер: 33-56-10).

– До зарезу нужны карменовские кадры…

– Ребята, вы свихнулись, я завтра утром улетаю!

Но Семенов не был бы Семеновым, человеком действия, а не разговоров, если б тут же, вечером и ночью, несмотря на полный цейтнот, как это вечно случается перед командировкой, не провернул целую «военную операцию» по добыче драгоценной кинопленки. Связался с нужными людьми в Госфильмофонде, уговорил разыскать в архиве ленту Кармена, скопировать нужную нам часть и переслать бобину в Севастополь.

Он позвонил рано утром из Шереметьево, перед самым отлетом в Луанду.

– Борис, ролик передадут поездом. Вагон и имя проводника узнаете по телефону. Вот номер…

Строго, четко, коротко.

А потом в течение двух месяцев репетиций были, хоть и редкие, но регулярные звонки – то из Мозамбика, то из Зимбабве, то из Намибии. Представьте себе, как это ошеломляюще звучало по тем временам, когда в обычной севастопольской квартире или в моем завлитовском кабинете раздавался звонок, и телефонистка загадочно сообщала: «Будете говорить с Браззавилем» или «Вас вызывает Киншаса!..»

Часть 2. Премьера

Из личного архива Бориса Эскина

У советских писателей была особая, романтическая любовь к Испании. Достаточно вспомнить Михаила Светлова, его легендарную «Гренаду», пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города» с русским танкистом, воевавшим в рядах испанских республиканцев, книгу очерков Ильи Эренбурга «Испанский закал», публицистику Михаила Кольцова.

Не миновал нежной и будоражащей привязанности к родине Сервантеса, Гойи и Лорки автор пьесы «Провокация» Юлиан Семенов. Он знавал множество стран на всех континентах планеты, но Испания всегда занимала в сердце ни кем не замещаемое место.

Юлиан Семенович работал в Мадриде собкором «Литературной газеты» с июля 74-го по февраль 76-го. В предисловии к «Заметкам об Испании» он пишет:

«Первый раз я пересек испанскую границу в 1970 году. Это были трудные времена: франкизм, то есть испанская разновидность фашизма, вел открытую повседневную террористическую борьбу против трудящихся. Часть репортажей мне приходилось передавать из Парижа – испанская цензура их не пропустила бы.

Потом я ездил в Испанию каждый год, иногда по два раза – спасибо за это испанским друзьям. Я видел, как от месяца к месяцу, из года в год, рушился франкизм, несмотря на то, что Франко был еще жив.

Эти записки, которые я предлагаю вниманию читателя, – об Испании на изломе.

Именно тогда (я имею в виду лето 1974 года) некоторые издательства и журналы, несмотря на улюлюканье фалангистской прессы, начали всерьез обращаться к истории гражданской войны, к первой схватке с фашизмом. Тогда из-за препон, чинимых властями, трудно было говорить впрямую – обращались к памяти Хемингуэя, который связал свою жизнь с антифашистской борьбой испанского народа…»

Историки единодушно считают мятеж генерала Франсиско Франко против республиканской власти в 1936 году – первой серьезной репетицией фашизма накануне грядущей мировой войны.

– Обратите внимание, – говорил в одной из наших бесед Юлиан Семенович, – не случайно в борьбе фалангистов с интербригадами была задействована вся машина гитлеровских спецслужб – РСХА (Главное имперское управления госбезопасности), разведка гестапо, агенты тайной полиции, потом и абвер. Там, в Испании они отрабатывали систему взаимодействия, совместных тайных операций – так сказать, технологию борьбы с «врагами рейха». Я пытаюсь это показать в «Провокации»…

И не столько острый детективный сюжет интересовал автора, сколько борьба двух человеческих начал, двух мировоззрений. Семенов обнажал фашизм как машину безнравственности, чуждую добру, антипод понятий совести, долга, любви. Отсюда так много философствования в пьесе, размышлений на темы морали и добродетели – короче, разговоров, далеких от бытовизма.

Все это требовало нестандартных постановочных решений и определенной переориентации актерских навыков. Ничего не поделаешь, даже самые крупные артисты, по большей части – крупные консерваторы!

Геннадий Примак сумел без особых конфликтов, мягко, но бескомпромиссно втиснуть исполнителей в не очень привычную для них стилистику, ближе всего напоминающую брехтовский театр.

Правда, тихий бунт актеров чуть было не разразился бурной стачкой. Иных возмущало, что Гена постоянно требовал сдерживать эмоции, не очень-то «рвать кулисы». Вызывали удивление «примитивные», на взгляд актеров, привыкших к «выразительной пластике», статичные фронтальные мизансцены – когда лица исполнителей обращены в зал, даже если ведут диалог между собой. Корежила отрешенная манера произношения текста, на которую постоянно сбивал исполнителей режиссер. Словом, господа «дипломированные реалисты», уверенные, что работают «по системе Станиславского», подошли к точке закипания.

Примак в какой-то момент тридесятым нюхом уловил приближение грозы. Однажды остановил репетицию, пригласил всех в буфет на чашечку кофе, и завел «душеспасительные» разговоры – о Брехте, о его театре, пограничном между «перевоплощением» и «представлением», о своем учителе Любимове и поисках иной сценической выразительности…

– Понимаете, Семенов в этой пьесе очень близок, как драматург, к тому, что делал Бертольд Брехт, и играть «Провокацию» в обычной реалистической манере – значит, обречь спектакль на провал. А принципы «Берлинен ансамбля» вызваны ведь историческими причинами: выдающийся немецкий писатель и режиссер силой обнаженного искусства противостоял мутному потоку неосознанных, оглупляющих массы эмоций, которыми воспользовались в своих целях фашисты…

Я тоже пришел на помощь «агитатору»:

– В конце пятидесятых великая Елена Вайгель, после показа в Москве прославленного брехтовского спектакля «Матушка Кураж», говорила журналистам и театральным деятелям о своем желании подвести зрителя к «волнению от мысли». В гриме и всклокоченном парике, в рваном платье, даже неся яркую старческую характерность, то есть претворяясь в матушку Кураж, она оставалась на сцене Еленой Вайгель. И словно оценивала со стороны каждый поступок своей героини, сохраняя при этом трезвость ума и какую-то отстраненную протокольность рассказа. Жена и соратница Брехта, как никто другой, понимала его театральные принципы…

Практически уже начались прогоны, а я так и не знал толком, успеет ли Семенов вернуться к премьере из своей южноафриканской командировки.

В принципе, рекламная задача была выполнена с лихвой. Статьи, анонсировавшие спектакль, хорошо подготовленные «борзые» (сотрудники БОРЗа – бюро по организации зрителей), красивая афиша, наконец, интригующая информация о зрительской конференции с участием Юлиана Семенова, – все это сделало свое дело: билеты были проданы на месяц вперед. В общем, театралов взбудоражили, а, значит, «авантюра» увенчалась успехом. Еще б одна «малость»: дабы новая работа театра понравилась публике!

Когда точно появится «виновник торжества», главная «приманка» зрителей – сам Юлиан Семенов, сказать я не мог. Утешало, что по давней театральной традиции премьерными считаются первые десять представлений, а это – минимум месяц-полтора, и уж за такой срок знаменитость, наверняка, окажется на спектакле.

Он позвонил в день премьеры. Сказал, что, увы, на первое представление не успевает. Просил поздравить театр и участников спектакля. Передавал огромный привет севастопольцам. Заверил, что исполнит свое обещание по поводу зрительской конференции.

Премьера «Провокации» состоялась 15 марта 1985 года.

Ажиотаж вокруг семеновского спектакля возродил интерес и к другим работам театра, на что мы, собственно, и надеялись! Администраторы с радостью заметили, что горожане вдруг стали покупать билеты на давно утратившие зрителя постановки.

Утром 19-го, в день третьего показа спектакля раздался звонок из Парижа.

– Прилетаю в Симферополь рейсом из Луанды. К спектаклю успею…

Я помчался в аэропорт. Примак оставался в театре – надо было успеть кое-что подчистить, поговорить с отдельными исполнителями, выверить свет, уточнить с машинистом сцены перестановки декораций, поработать со звуком.

… Небо над летным полем сияло мартовской бирюзой – ни единой помарки! В международном секторе уточнил время прибытия самолета. Задержки, слава богу, не предвиделось. Борт из Анголы с промежуточной посадкой в Париже прилетал в Симферополь к пяти часам. Начало спектакля, как обычно, в 7.30. Езды до Севастополя час с копейками. Все должно получиться о’кей.

«Боинг» действительно приземлился во время. Я видел, как автобус с пассажирами направился от трапа самолета к залу досмотра. Время еще было, вышел подышать свежим воздухом.

Вдруг слышу, кто-то зовет:

– Борис!

Сразу не дошло, что окликают меня.

Но крик повторился. И голос был явно знакомым.

Огляделся. Никого.

– Борис! – в голосе появилось раздражение.

За решеткой ворот, ведущих к летному полю, какой-то бородатый человек в маскхалате махал рукой. Мне?