Я огляделся вокруг и увидел кучи ботинок, горы рубашек и ряды пустых полок и ящиков. Я был направлен на работу на склады Парка-Хитон, что было живым доказательством того, что Королевские ВВС видели во мне проблему.

Большая военная машина к этому времени работала довольно гладко, выпуская пилотов, штурманов и бортстрелков, рассовывая их по разным постам, если они не могли сдать экзамен. Если ничто не нарушало ритма этой машины, она работала как хорошо смазанный механизм.

Я был песчинкой в этом процессе, но из ряда бесед я сделал вывод, что начальство воспринимает меня с некоторой озабоченностью. Я не думал, что мистер Черчилль будет страдать бессонницей из-за меня, но, если я не могу быть допущен к полетам, а на земле меня использовать невозможно, я буду представлять собой объект для раздражения.

Очень трудно найти применение ветеринару в такой ситуации. Я, конечно же, обязательно буду отправлен назад, к моим ветеринарным обязанностям, но Королевским ВВС нужно было какое-то время, чтобы отрыгнуть меня на гражданку. Я должен был пройти определенные процедуры, даже если какие-то из них окажутся бессмысленными.

Одна из бесед у меня состоялась с тремя офицерами. Они были очень милы, приветливы и дружелюбны, они сидели за столом, пытаясь вселить в меня уверенность. Видимо, их задача заключалась в том, чтобы определить, какая наземная работа подойдет мне. Возможно, они были психологами, задавали мне всевозможные вопросы, кивая и весело улыбаясь.

– Ну что же, Хэрриот, – сказал офицер, сидевший посередине. – Мы проведем с вами несколько тестов на пригодность. Они начнутся завтра и продлятся два дня. К концу мы будем знать о вас все. – Он засмеялся. – Вам не о чем беспокоиться. Вы даже получите удовольствие.

Действительно, меня все это позабавило. Я заполнял длиннющие вопросники, рисовал диаграммы, вставлял предметы странной формы в отверстия.

Мне пришлось прождать еще два дня, пока меня снова не вызвали на комиссию. Все трое были еще более очаровательными, чем раньше. На этот раз я ощутил их восхищение. Все они широко улыбались, а тот, что сидел посередине, заговорил.

– Хэрриот, мы действительно кое-что узнали про вас, – сказал он.

– В самом деле?

– В самом деле. Мы узнали, что у вас выдающиеся способности к механике.

Я уставился на него. Я ничего не понимал, поскольку если на свете есть полный идиот в механике, то это Джеймс Хэрриот. Я испытываю ненависть к двигателям, колесам, поршням, цилиндрам и шестеренкам. Я не могу ничего починить, а когда механик в гараже пытается мне что-то объяснить, я ничего не понимаю.

Я сказал об этом офицерам, и три улыбки стали несколько натянутыми.

– Но ведь вы водите автомобиль, когда занимаетесь профессиональной деятельностью? – спросил тот, что слева.

– Да, сэр, вожу. Уже несколько лет. Но я до сих пор не знаю, как он устроен, и, если он ломается, мне приходится вызывать помощь.

– Так-так. – Теперь улыбки стали еще натужнее, и три головы сомкнулись над столом, ведя шепотом совещание.

Наконец средний опять заговорил:

– Вот что я вам скажу, Хэрриот. Как вы отнесетесь к тому, если мы отправим вас к метеорологам?

– Чудесно, – ответил я.

Я очень сочувствовал им, они были явно замечательные люди, но с той поры я не верю тестам на профпригодность.

Конечно же, у меня не было ни малейшего шанса стать метеорологом, и, как мне представляется, именно поэтому меня отправили на склад. То был один из странных периодов в моей жизни, к счастью короткий, но яркий. Мне приказали доложиться капралу Уиксу в администрации склада, и я пошел по лабиринту аллей Парка-Хитон, заполненных незнакомыми мне людьми.

Капрал Уикс был толст; он быстро посмотрел на меня опытным глазом.

– Вы – Хэрриот, так? Ну что, вы сможете помочь нам здесь. Работы не очень много. Это не главный склад. Мы занимаемся в основном стиркой и починкой обуви.

Пока он говорил, к нему вошел русоволосый человек.

– Младший пилот Морган, капрал, – сказал он. – Пришел за ботинками. На них должны были заменить подошвы.

Уикс кивнул головой в сторону, и я в первый раз увидел гору обуви.

– Они где-то там. На них должен быть ярлык.

Молодой человек, казалось, был озадачен, но он прошел за барьер и начал копаться среди сотен одинаковых черных пар. На поиски у него ушел почти час, в течение которого капрал потягивал сигареты, не выказывая к происходящему ни малейшего интереса. Когда Морган наконец раскопал свои ботинки, капрал молча вычеркнул имя из списка.

– Вот такими делами тебе и придется заниматься, – сказал он. – Ничего сложного.

Он не преувеличивал. Никакой жизни на складе не было. Мне понадобилась всего пара дней, чтобы понять, какие сладкие условия создал здесь для себя капрал Уикс. Складская работа – почетная профессия, но только не в том виде, как он ее выполнял. Бесчисленные отделы, ниши, полки огромного помещения были помечены буквами или цифрами для того, чтобы можно было быстро найти приходящие на склад ботинки или рубашки, но капралу не нравилась такая обустроенность. Это повлекло бы за собой дополнительный труд, а капралу это было явно не по душе.

Когда на склад поступала обувь, ее бросали посередине на пол, а перевязанные тюки из прачечной складывались один на другой, пока груда рубашек не вырастала до потолка.

Через три дня я уже не мог этого выносить.

– Послушайте, – сказал я. – Это займет какое-то время, но, мне кажется, это надо сделать. Вы не будете возражать, если я разложу все это барахло по полкам? Потом его будет легче найти.

Уикс продолжил изучать журнал – он был большим любителем чтения. Я даже поначалу подумал, что он не услышал меня. Затем он переложил сигарету в уголок рта и посмотрел на меня сквозь клубы дыма.

– Послушай и заруби себе на носу, старина, – протянул он. – Если мне здесь понадобится что-то сделать, я тебе скажу. Я здесь начальник, и я отдаю приказы, понятно? – Он продолжил изучение журнала.

Я притих на стуле. Я явно оскорбил вышестоящего начальника, и мне придется оставить все как есть.

Однако контроль за работой был явно не по вкусу Уиксу, поскольку на следующий день он устроил мне последнюю головомойку, потребовав оставить все как есть, и затем навсегда исчез, появляясь лишь на несколько минут каждое утро. Все остальное время я был предоставлен самому себе. Мне было совершенно нечем заняться, кроме тупого сидения за деревянным барьером и фиксирования поступления и выдачи ботинок и рубашек, и мне казалось, что я единственный из всех отстраненных от службы летчиков, который попал в такое рабство.

Я испытывал смущение, наблюдая, как молодые ребята разыскивают свои вещи, что в очередной раз убеждало меня в бесконечном терпении британцев. Поскольку в конторе сидел я, они считали меня ответственным за всю эту систему, но, несмотря на мое невысокое звание, никто меня и пальцем не тронул. Большинство из них только ворчали и бормотали себе под нос, но однажды ко мне подошел огромный юноша, который сказал:

– Чем протирать задницу, ленивый ублюдок, лучше бы навел порядок с обувью и разложил ее на полках.

Но он не дал мне в нос, и я благодарен ему за это.

Однако все равно осознание того факта, что огромное число достойных молодых людей разделяет мою точку зрения, доставляло мне неудобные ощущения, и вскоре я обнаружил, что научился заискивающе улыбаться.

И лишь однажды я едва избежал суда Линча, когда в какой-то день после обеда на склад ворвалась огромная толпа людей. Им неожиданно раздали большое количество увольнительных записок, и теперь сотни человек выстроились на асфальте и траве в очереди к складам. Они хотели получить свою отстиранную одежду, причем быстро, поскольку им надо было успеть на поезда.

Меня на секунду охватила паника. Я не мог впустить их всех, чтобы они не устроили драку за свои рубашки. И тут меня осенило. Я схватил со стола плоские пакеты и начал выкрикивать имена, написанные на их ярлычках.

– Уолтерс!

Откуда-то сзади нетерпеливый голос ответил:

– Здесь!

Я определил направление, взял пакет и легким движением руки отправил его в плавание по лесу рук.

– Рейли!

– Здесь!

– Макдональд!

– Здесь!

– Гибсон!

– Здесь!

Я быстро приспособился и безошибочно рассылал пакеты их хозяевам, но выдача все равно шла медленно. Кроме того, пакеты иногда разрывались в воздухе, осыпая голубыми воротничками стоящих внизу людей. Иногда рубашки падали на пол.

Вскоре голоса из нетерпеливых стали гневными. Мои снаряды летали и планировали, а навстречу мне летели проклятия.

– Из-за тебя, бестолковый говнюк, я опоздал на поезд!

– Чертов лентяй, тебе надо задать взбучку!

Впрочем, большинство слов, сказанных ими в мой адрес, были гораздо более сильными, и я просто не решаюсь их здесь воспроизвести, но одно воспоминание особенно ярко. Оно было связано с молодым человеком, который только что поднял свои рубашки с пыльного пола и быстрыми шагами направился ко мне. Он приблизил свое лицо к моему, и, несмотря на исказившую его гримасу ярости, я увидел, что это незлобивый и мягкий человек. Я увидел прекрасного парня, принадлежавшего к числу людей, не умеющих даже ругаться, но, когда он поглядел мне в глаза, его губы задрожали, а щеки задергались.

– Это… – Он запнулся. – Все это – сволочная система!

Он выдавил из себя эти слова и пошел прочь.

Конечно, я был полностью с ним согласен, но продолжал упорно раздавать пакеты, а где-то глубоко в моем мозгу крутился вопрос: почему и зачем член Королевского общества ветеринарных врачей и подготовленный летчик Джеймс Хэрриот дошел до такой жизни?

Даже через полчаса численность толпы заметно не сократилась, и я начал читать нарастающее беспокойство в лицах оставшихся.

Внезапно толпа организованно двинулась, и на меня обрушилась гигантская волна. Я сдал назад и ухватил несколько пакетов с рубашками, совершенно уверенный в том, что настал момент, когда меня начнут бить, но мои страхи оказались необоснованными. Они просто хотели ускорить процесс раздачи. Около десятка ребят из очереди встали за моей спиной и последовали моему примеру.

Если раньше над головами летали только одиночные ракеты, то теперь небо потемнело от летающих пакетов. Часто они сталкивались в воздухе. Летали воротнички, носовые платки, грациозно планировали трусы, но невыносимо долгий хаос вскоре кончился, последний летчик собрал свои пожитки, посмотрел на меня с раздражением и ушел.

Я одиноко сидел в помещении и печально размышлял о том, как сильно подорван мой престиж, а Королевские ВВС по-прежнему не знают, что же со мной делать.