Наконец-то нас отправили в летное училище. В Виндзоре. На карте до него казалось недалеко, но поездка была типичной для военного времени: бесконечные остановки, пересадки, часы ожидания. Длилась она целую ночь, и спали мы урывками. Около часа я продремал на столе в зале ожидания на какой-то безымянной станции, и на этом жестком ложе без подушки я блаженно перенесся в Дарроуби.

Я трясся по ухабам проселка к ферме Нетер-Лийс, отчаянно вцепившись в баранку. Мне был виден дом внизу: над укрывшими его деревьями мелькала поблекшая черепичная крыша, а позади строений поросший кустарником склон уходил вверх к вересковой вершине.

Там, вверху, редкие деревья, разбросанные по крутым обрывам, были кривыми, низкорослыми. А еще выше – только осыпи, а на самой вершине – край вересковой пустоши, такой манящей в солнечном свете!

Шрам на луговом просторе показывал, где давным-давно выламывали камни для массивных фермерских жилищ и прочных стенок, которые веками выдерживали натиск беспощадного климата. Эти дома и эти стенки, бесконечно расчерчивающие склоны, пребудут тут, когда меня не станет и я буду забыт.

Со мной в машине сидела Хелен. Я так любил, когда она ездила со мной по вызовам. На обратном пути с фермы мы взобрались вверх по склону, глубоко вдыхая запах нагретого папоротника, пьянея от знакомого волнения, когда приблизились к вершине.

И вот мы там. Широкий простор вересковой пустоши, такой чистый йоркширский ветер и тени облаков, скользящие по чередованию зеленых и бурых пятен. Теплая рука Хелен в моей руке, и мы бродим среди вереска и лоскутков зеленого бархата – лужаек, где овцы выщипывали траву почти под корень. Хелен поднимает палец, когда над этим узорчатым ковром проносится тоскливый крик кроншнепа, а ветер швыряет пряди темных волос ей на лоб, на лицо, на сияющие изумлением глаза.

Меня осторожно трясут за плечо, и я возвращаюсь в явь шипения пара и топота сапог. Ноет бедро, прижатое к жесткой крышке стола, затекла шея, упершаяся в край моего вещевого мешка.

– Посадка на поезд, Джим, – говорит мой товарищ. – Не хотелось тебя будить, ты так хорошо улыбался во сне.

Два часа спустя, потные, небритые, сонные, нагруженные своими вещами, мы понуро добрели до летного поля в Виндзоре. А потом, рассевшись в деревянном помещении, мы вполуха слушали капрала, инструктирующего нас для начала. Затем внезапно его слова обрели пронзительную ясность.

– И еще одно, – сказал он. – Не забывайте всегда иметь при себе свой личный знак. У нас на прошлой неделе два самолета столкнулись, так пара ребят так обгорели, что родная мать не узнала бы, – и оба без знаков. Вот мы и не знаем, кто из них кто. – Он просительно развел руками. – И без того нам работы хватает, а тут еще это. Так вы запомните, что я вам говорю.

Мы все моментально очнулись и слушали очень внимательно. Каждый, наверное, подумал то же, что и я, – что до сих пор мы только играли в летчиков.

Я взглянул в окно на длинный ветровой конус, горизонтально колышущийся над длинной плоской зеленой полосой, на стоящие кое-где на поле самолеты, на пожарную машину, на скопление низких деревянных домиков. Игры кончились. Теперь начиналось настоящее.