Я оперся на лопату, утер со лба пот, уже заливавший мне глаза, и посмотрел вокруг на сотни мужчин, вонзающих лопаты в пыльный дерн.

Мы все еще занимались физической закалкой. То есть так нам объяснило начальство, но я подозревал, что они просто не знали, что делать с таким количеством курсантов и кто-то изобрел такой способ чем-то нас занять.

Как бы то ни было, мы строили резервуар под очаровательным шропширским городком, а для нас был воздвигнут целый палаточный поселок. Собственно, насчет резервуара существовали кое-какие сомнения, но в любом случае мы что-то строили. Нам выдали комбинезоны, кирки и лопаты, и час за часом мы ковыряли каменистый склон.

Но, изнывая от жары, я отдавал себе отчет, что все могло обернуться куда хуже. Погода стояла чудесная, и проводить весь день на чистом воздухе было одно удовольствие. Я поглядел вниз, на волнистую равнину, на встающие за ней пологие холмы в голубой дымке. Пейзаж этот был лишен суровости голых крутых склонов и вересковых пустошей, с которыми я расстался в Йоркшире, и навевал успокоительную безмятежность. А виднеющиеся за деревьями крыши городка сулили много радостей. После долгих часов под палящим солнцем, когда у нас на губах запекалась каменная пыль, мы испытывали жажду, которая посрамила бы и Гаргантюа, и предвкушали, как утолим ее вечером, когда нам дозволялось покидать лагерь.

Там, в прохладных пивных, бок о бок с местными жителями мы наконец утоляли ее пинтами и пинтами великолепного домашнего сидра. Теперь на юге Англии пьют главным образом сидр заводского изготовления, но тогда во многих питейных заведениях были собственные прессы, которыми выжимали сок из местных яблок.

Ночуя в палатке, я невольно переносился в далекое прошлое. Просыпаясь рано утром от ярких солнечных лучей, косо бьющих в тонкие стенки, я несколько секунд воображал, что вернулся на холмы над Фёрт-оф-Клайдом в те дни, когда о войне никто и не думал. Было что-то завораживающее в палаточном запахе нагретой парусины, брезентового пола и раздавленной травы, как и в жужжании мух, облачком кружащих у конца шеста под потолком. На миг я оказывался на Розните и, открывая глаза, почти не сомневался, что увижу Алекса Тейлора с Эдди Хатчинсоном, друзей моего детства, в спальных мешках на полу рядом со мной.

Каждую субботу с Пасхи и по октябрь месяц мы отправлялись с ночевкой на Рознит, подальше от дыма и грязи Глазго. И здесь, в Шропшире, вдыхая неповторимый палаточный запах, я закрывал глаза и видел сосновый лесок позади палатки и зеленый склон, убегающий вниз к ручью, а далеко-далеко внизу длинное голубое зеркало Гар-Лоха, посверкивающего у подножия могучих гор Аргайла. Теперь и Рознит, и Гар-Лох погублены, но для меня, мальчишки, это был сказочный край, приобщивший меня к красоте и чудесам нашего мира.

Как-то странно, что мне вспоминались мы, подростки. Ведь Алекс был теперь на Ближнем Востоке, Эдди – в Бирме, а я – в совсем другой палатке в компании совсем других молодых людей. Но время между «тогда» и «теперь» словно стерлось, словно никогда не было ни Дарроуби, ни Хелен, ни моих успехов или неудач на вызовах и в приемной. А ведь годы в Дарроуби были самыми важными в моей жизни. Тут я обычно садился на койке и тряс головой, поражаясь тому, как война смешала мои мысли.

Однако, как я уже говорил, Шропшир мне очень нравился. Единственным темным пятном оставался резервуар (или что там еще мы копали под склоном). Ну не лежала у меня душа к этой работе, и все. А потому я навострил уши, когда как-то утром наш сержант объявил:

– Тутошним фермерам нужна помощь с уборкой урожая, есть добровольцы?

Моя рука взвилась первой. Затем после некоторых колебаний подняли руки и другие, но никого из моих новых друзей в их числе не оказалось. Когда распределение закончилось, я узнал, что меня и еще троих курсантов определили к фермеру Эдвардсу. Курсанты эти были из другого отряда, и я их не знал.

Мистер Эдвардс приехал за нами на следующий день в типичной машине фермера – большой и старой. Я сидел впереди, рядом с ним, а остальные трое расположились сзади. Он спросил, как нас зовут, но больше вопросов не задавал, словно считая, что его не касается, кем мы были до войны. Ему было лет тридцать пять – жгучий брюнет с загорелым лицом, на котором особенно выделялись белоснежные зубы и ясные голубые глаза.

Он оглядел нас с добродушной усмешкой, когда машина остановилась у него во дворе.

– Вот мы и приехали, ребята, – сказал он. – Вот тут мы и заставим вас попотеть.

Но я почти его не слушал, озираясь вокруг, – ведь именно такие дворы были непременной частью моей жизни лишь несколько месяцев назад.

Булыжники под ногами, ряды дверей, ведущих в коровник, амбар, хлев, конюшню. Старичок выгребал навоз из коровника, и, когда до нас донесся теплый запах коров напополам с благоуханием навоза, один из моих товарищей сморщил нос. Но я вдыхал эту смесь как благовоние.

Фермер повел нас в поле, где работали жнейка и сноповязалка. Позади них тянулись длинные золотые ряды лежащих снопиков.

– Кто-нибудь из вас умеет скирдовать? – спросил он.

Мы беспомощно помотали головами.

– Ничего, скоро научитесь. Идем со мной, Джим.

Мы разошлись по большому полю. Мои товарищи каждый в сопровождении старичка, а мной занялся мистер Эдвардс. И я очень скоро понял, что мне выпала задача не из легких.

Фермер ухватил в каждую руку по снопику, зажал их под мышками, прошел несколько шагов и поставил их вертикально, прислонив друг к другу. Я проделал то же – и так, пока не возник прямоугольник из восьми снопиков. Он показал мне, как втыкать нижние концы колосьев в землю, чтобы снопики стояли прямо, а иногда он выравнивал их нажимом колена.

Я старался как мог, но мои снопики часто опрокидывались, и я бежал назад, чтобы поставить их правильно. И я с некоторой тревогой заметил, что мистер Эдвардс работает примерно вдвое быстрее троих старичков. Мы почти завершили ряд, а они не прошли еще и половины. Ноющие руки и спина сказали мне, что я подвергаюсь суровому испытанию.

Работали мы так часа два: поднимали, нагибались, поднимали и делали несколько шагов вперед без единой передышки. Когда я только начал практиковать в сельском краю, у меня сложилось глубокое впечатление, что сельский труд – самый тяжелый способ зарабатывать хлеб насущный, и теперь я убеждался в этом на собственном опыте. И готов уже был повалиться на стерню, когда на поле появилась миссис Эдвардс с маленьким сыном и дочкой. Они несли корзинки со слагаемыми для нашего перерыва в десять утра: яблочный пирог с хрустящей корочкой и кувшины с сидром.

Фермер с легкой усмешкой наблюдал, как я с облегчением опустился на землю и припал к кувшину, точно истомленный жаждой путник в пустыне. Домашний сидр был выше всех похвал, и я жмурился от удовольствия. Мне казалось, что теперь в самый раз было бы полежать тут на солнышке до вечера с галлоном этого восхитительного напитка под рукой, но мистер Эдвардс моей точки зрения не разделял. Толстая корочка еще хрустела у меня на зубах, а он уже ухватил очередную пару снопиков.

– Ладно, малый, пора и за дело, – буркнул он, и каторга продолжалась.

Если не считать перерыва на обед (хлеб, сыр и снова сидр), мы продолжали скирдовать до вечера с выматывающей быстротой. Я питал большую благодарность к ВВС за мою прекрасную физическую форму. До призыва я несколько ее поутратил из-за кулинарного искусства Хелен и ее забот. Избыток вкуснейшей еды и покойное кресло – да, я начал толстеть. Но ВВС с этим покончили, и, по-моему, больше я никогда не злоупотреблял этими соблазнами.

После шести месяцев в Скарборо у меня, я уверен, не осталось и унции лишнего веса. Строевой шаг, тренировки, общая физическая подготовка, пробежки – теперь я мог без малейшего труда пробежать пять миль по пляжам и береговым обрывам. И в Шропшир я приехал в идеальной физической форме. Но не такой идеальной, как у мистера Эдвардса.

Он был сгустком силы и энергии. Не очень высокий, но с той жилистой выносливостью, которая отличала йоркширских фермеров. Казалось, он не знает, что такое усталость, и словно бы даже не потеет, нагибаясь за снопиками, – бугрящиеся мышцы загорелых рук вздувались из-под рукавов рубашки без ворота, кривоватые ноги шагали без малейших усилий.

Разумней было бы сразу предупредить его, что я не способен угнаться за ним, но какая-то дьявольская гордость понуждала меня держаться с ним наравне. Я убежден, что он вовсе не думал о том, чтобы уязвить меня. Как всякий фермер, он просто старался поскорее покончить с одной работой, прежде чем взяться за другую. В перерыве на обед он поглядел на меня с некоторым сочувствием: рубашка прилипла к моей спине, рот был разинут, грудь ходила ходуном.

– У тебя дело спорится, Джим, – сказал он затем и, словно только теперь заметив мое состояние, неуклюже переступил с ноги на ногу. – Я знаю, вы, городские ребята, к такой работе непривычны, а… ну… тут не в силе суть, а в сноровке.

Когда вечером мы возвращались в лагерь, я слышал, как на заднем сиденье охают мои товарищи. Им тоже досталось, хотя и не так, как мне.

Через несколько дней я приноровился, и, хотя все еще напрягал силы до предела, опасность рухнуть без чувств от слабости мне больше не угрожала.

Мистер Эдвардс заметил это и дружески похлопал меня по плечу.

– Что я тебе говорил? Вся суть в сноровке!

Но меня ожидало новое адское испытание, когда мы начали укладывать скирды. Вскидывай вилами снопики на повозку, привязывай веревкой, потом снова поднимай их выше и выше, по мере того как скирда росла. Я с ужасом обнаружил, какой легкой была первая укладка снопиков.

В этой работе приняла участие и миссис Эдвардс. Она стояла рядом с мужем наверху скирды и ловко передавала снопики ему, а он укладывал их как положено. Я снизу занимался неквалифицированным трудом, надрываясь, как никогда в жизни. Спину ломило, рукоятка вил натирала ладони до пузырей.

Я никак не успевал, так что мистер Эдвардс спрыгивал помочь мне: схватывал вилы и небрежным поворотом кистей отправлял снопики наверх.

На меня он поглядел прежним взглядом и вновь ободрил:

– У тебя уже получается, Джим. Все дело в сноровке.

Но было и множество плюсов. Главный, что я вновь был среди обитателей фермы. Миссис Эдвардс, никак внешне этого не показывая, явно старалась пригреть четырех городских мальчишек, совсем растерявшихся вдали от дома, и каждый вечер кормила нас дивным ужином. Она была брюнеткой, как и ее муж; большие глаза приветливо улыбались, как и губы. А фигура у нее выглядела одновременно и худощавой, и величавой. Шансов растолстеть у нее было мало – ведь она работала не покладая рук. Если не скирдовала наравне с мужчинами, так стряпала и ставила хлеб, опекала детей и наводила чистоту в своем типично деревенском доме.

Эти ужины стоили того, чтобы предвкушать их весь день, а потом бережно хранить в памяти. Пироги с крольчатиной, зеленая фасоль и картошка с собственного огорода. Тарталетки с черникой, яблочные шарлотки и кувшин густых сливок – поливать их по собственному вкусу. Домашний хлеб и домашний сыр.

Мы все четверо наслаждались такой переменой после харчей ВВС. Говорят, летчиков кормят лучше по сравнению с любым другим родом войск, и я верю этому, однако вскоре все блюда приобрели какой-то общий вкус. Возможно, причина в том, что еду готовят в котлах сразу на всех, но она надоедала довольно быстро.

Сидя за кухонным столом, глядя, как хлопочет миссис Эдвардс, как насыщается ее муж, глядя на их детей – десятилетнюю черноглазую девочку, обещающую унаследовать миловидность матери, и восьмилетнего крепыша, загорелого, как его отец, – я вновь и вновь повторял про себя, что это люди, каких поискать.

Мудрые экономисты, убеждающие нас, что мы не нуждаемся в собственном сельском хозяйстве, что наши фермы следовало бы превратить в национальные парки, по-видимому, игнорируют довольно-таки очевидный факт: недружественная страна может за неделю принудить нас угрозой голода к чему угодно. Но мне кажется, еще большей трагедией была бы утрата такого костяка нации, как Эдвардсы.

День клонился к вечеру, и я чувствовал себя вымотанным даже больше обычного. Миссис Эдвардс жонглировала снопиками, словно они ничего не весили, а я пыхтел и кряхтел. Тут фермера позвали к телящейся корове, и, беззаботно спрыгнув со скирды, он потрепал меня по плечу.

– Ничего, Джим, – засмеялся он, глядя, как я тяжело опираюсь на вилы. – Сноровка, вот в чем суть.

Час спустя, когда мы вошли в кухню, миссис Эдвардс сказала:

– Муж еще в коровнике. Видно, с ней что-то неладно.

Я остановился на пороге.

– Ничего, если я пойду посмотрю, как там дела?

– Конечно, если хотите. – Она улыбнулась. – Я пригляжу, чтоб ваш ужин не остыл.

Я пересек двор и вошел в коровник. Один из старичков держал хвост крупной коровы редполской породы и мирно попыхивал трубочкой. Мистер Эдвардс, голый по пояс, засунул руку в корову по самое плечо. Он был совсем не похож на себя. Спина и грудь лоснились от испарины, с кончика носа капал пот, стекая со лба. Рот у него был разинут, и он тяжело дышал, как будто вел невольную борьбу с чем-то внутри.

Он посмотрел на меня остекленевшими глазами, но от напряжения как будто не сразу меня заметил, а потом хрипло пробормотал:

– А, Джим! Тут мне возиться и возиться!

– Сочувствую. А что такое?

Он начал было отвечать, но тут же лицо у него перекосилось.

– О-ох! Стерва старая! Опять мне руку ущемила. Наверняка сломает, прежде чем разродиться! – Он умолк и опустил голову, переводя дух, потом опять поглядел на меня. – Теленок не так идет, Джим. Хвостом вперед, и я никак задние ноги не поверну.

Поперечное положение! Мое любимое, но вот фермеры всегда перед ним пасовали. Винить их за это я никак не мог: они ведь не читали классический труд Франца Бенеша «Ветеринарное родовспоможение», в котором так четко объяснено, что следует делать при патологических родах. Одна фраза навсегда запечатлелась в моем мозгу: «Необходимость одновременного приложения противоположно направленных сил».

Бенеш указывает, что исправление неправильного положения требует одновременного подтягивания и отталкивания, а проделать это одной рукой в тужащейся корове невозможно.

И, словно подтверждая мои мысли, мистер Эдвардс снова охнул.

– Черт! Опять упустил! Я отталкиваю сустав и хватаю копытце, но старая стерва тут же все втягивает назад. Вот так битый час, и у меня уже никаких сил не осталось.

Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу такие слова от этого закаленного силача. Но ему приходилось туго, в этом никаких сомнений быть не могло. Корова была могучим животным со спиной, точно обеденный стол, и она без усилия выталкивала руку фермера при каждой потуге. В Йоркшире редполы встречаются редко, но те, с которыми мне приходилось иметь дело, отличались упрямством, а сильными были, точно слоны. При одной мысли, что придется ввести руку в такую на целый час, я содрогнулся.

Мистер Эдвардс выдернул руку и на секунду прислонился к волосатому тазу. Корова словно бы даже не заметила усилий какого-то там жалкого человека, но у фермера вид был предельно изнеможенный. Он с опаской сгибал и разгибал пальцы, а потом взглянул на меня.

– Черт! – проворчал он. – Она меня здорово отделала. Рука у меня ну прямо ничего не чувствует.

Мне он этого мог бы и не говорить. Сколько раз я испытывал точно такое же ощущение! Даже Бенеш среди всех своих холодно-научных «репозиций», «пяточных предлежаний» и «противодействий» настолько нисходит до простых смертных, что указывает: «От выправляющего требуется много утомительных усилий». Мистер Эдвардс, безусловно, согласился бы с ним.

Фермер глубоко, судорожно вздохнул и нагнулся над ведром с теплой водой. Вымыл руки по плечи и повернулся к корове с выражением почти ужаса на лице.

– Послушайте, – сказал я. – Разрешите помочь вам.

Он скорбно мне улыбнулся.

– Спасибо, Джим, да только ты тут ничего сделать не можешь. Ноги-то выпростать надо!

– Я про это и говорю. Я умею с ними справляться.

– Что?..

– С вашей помощью. У вас найдется тонкая веревка?

– Да сколько угодно, малый, но я же тебе говорю: для такого нужен опыт. А ты ведь понятия не имеешь…

Он замолчал, потому что я уже стягивал рубашку. Да и вообще он так вымотался, что у него просто не было сил возражать.

Я повесил рубашку на гвоздь, торчавший в стене, нагнулся над ведром, намылил руки, и запах дезинфицирующей жидкости вызвал нескончаемый поток воспоминаний. Я протянул руку, и мистер Эдвардс молча вложил в нее кусок тонкой веревки.

Я намочил ее в ведре, быстро завязал один конец скользящей петлей и ввел руку в корову. А, да! Вот хвост, такой знакомый, свисающий между тазовых костей теленка. Мое любимое неправильное положение! Я провел пальцами по волосатой ноге почти со сладострастным чувством и добрался до копытца. Потребовалась секунда, чтобы надеть петлю на скакательный сустав, затянуть ее, а свободный конец пропустить сквозь копытную щель.

– Держите веревку, – обратился я к фермеру, – и начинайте ровно тянуть, когда я скажу.

Я прижал ладонь к суставу и начал отжимать его в матку.

– Тяните! – сказал я. – Но осторожно. Не дергайте.

Словно во сне, он послушался меня, и несколько секунд спустя из вульвы выставилась маленькая нога.

– Черт! – сказал мистер Эдвардс.

– А теперь другую, – пробормотал я, снимая петлю. И почти немедленно второе желтое мокрое копытце легло рядом с первым.

– Вот черт! – сказал мистер Эдвардс.

– Хорошо, – произнес я. – Возьмите ногу в руку, и мы его вытащим за пару минут.

Мы оба ухватили по ноге, откинулись… но могучая корова все сделала за нас. Поднатужилась, и мокрый извивающийся теленок очутился в моих объятиях. Я попятился и опустил его на солому.

– Прекрасный бычок, мистер Эдвардс, – сказал я. – Разотрите-ка его хорошенько.

Фермер бросил на меня ошарашенный взгляд, но свернул жгут из сена и начал обтирать новорожденного.

– Если вам опять придется столкнуться с подобным, так вот что нужно делать, – сказал я. – Толкать и тянуть одновременно. Для того-то и нужна веревка. Ладонью вы отодвигаете сустав, а кто-то другой его разгибает. Но заметьте, веревку я пропустил в копытную щель, и это очень важно. В результате острое копытце отгибается и не ранит вагинальную стенку.

Фермер растерянно кивнул, продолжая растирать теленка. А когда кончил, уставился на меня с удивлением, беззвучно шевеля губами. Наконец он сказал:

– Какого… откуда, черт дери, ты все это знаешь?

Я объяснил откуда.

Наступила долгая пауза, а потом он вспылил:

– Ох и прохиндей же ты! Что ж ты молчал, а?

– Ну… вы же не спрашивали.

Он поскреб в затылке.

– Так я не хочу лезть в дела ребят, которые мне помогают. Некоторые этого не любят… – Его голос замер.

Мы вытерли руки и молча надели рубашки. Прежде чем пойти к двери, он посмотрел на теленка, которого усердно облизывала мать, а он уже пытался встать на ножки.

– Бойкий малыш, – сказал мистер Эдвардс. – А мы бы могли его потерять. Большое вам спасибо. – Он обнял меня за плечи. – Ну, мистер дипломированный ветеринар, пошли ужинать.

На полпути через двор он остановился и расстроенно посмотрел на меня.

– Знаете, вы, наверное, на меня как на дурака смотрели: час копался у нее в нутре и чуть себя вконец не угробил, а тут вы беретесь и за пару минут вытаскиваете его. А я до того ослаб, что рукой шевельнуть трудно.

– Не в том дело, мистер Эдвардс, – ответил я. – Тут… – я мгновение поколебался, – тут не в силе суть, а в сноровке.

Он кивнул, потом вдруг застыл на месте и уставился на меня. Секунда проходила за секундой, и тут блеснули его зубы, загорелое лицо расплылось в нескончаемой усмешке, которая завершилась громовым взрывом смеха.

Он все еще заливисто смеялся, когда мы подошли к двери кухни. Когда я открыл ее, он привалился к стене дома, утирая глаза.

– Ну и черт же ты! – сказал он. – Поквитался со мной, значит?