В Королевских ВВС всегда было много крика. Мне казалось, что нижние чины вообще не могут говорить со мной и другими курсантами иначе как криком, а у большинства из них были впечатляюще мощные голоса. Но по-моему, даже они не могли бы мощью голоса потягаться с Леном Хэмпсоном.

По дороге на ферму Лена мне захотелось остановиться. Я свернул к обочине и положил локти на руль. День выдался жаркий и тихий, а этот удивительно красивый уголок был защищен холмами от резких ветров, которые иссушали на вершинах все, кроме вереска и жесткой травы пустошей.

Тут в зеленых ложбинах и овражках поднимали к нему свои могучие ветви величавые дубы, вязы, тополя, и их пышная листва даже не трепетала – таким неподвижным был воздух.

В зеленых просторах вокруг – ни единого движения, а тишину нарушают только жужжание пролетающей пчелы и блеяние овец где-то вдали.

В открытые окна машины лились запахи лета: дыхание нагретой травы и клевера, ароматы невидимых цветов. Но в машине им приходилось вступать в соперничество с густым коровьим запахом. Перед этим я целый час вакцинировал вольно пасущееся стадо в пятьдесят голов и теперь сонно взирал на безмятежный пейзаж, сидя в замызганных брюках и заскорузлой от пота рубашке.

Я открыл дверцу. Сэм, наш с Хелен пес, радостно спрыгнул на землю и скрылся в лесочке. Я последовал за ним в прохладную тень, где среди толстых темных стволов веяло сосновой хвоей и сыростью опавших листьев. Откуда-то сверху, из сплетения ветвей, доносилось воркование горлицы – самые мирные звуки в мире.

И вот тут, хотя от фермы нас отделяло два луга, я услышал голос Лена Хэмпсона. Нет, он не скликал разбредшихся коров, а просто беседовал с членами своей семьи – как обычно, на пределе мощности своих неутомимых голосовых связок.

Когда я подъехал к ферме, Лен открыл мне ворота.

– Доброе утро, мистер Хэмпсон, – сказал я.

– Ваша правда, мистер Хэрриот, – загремел он. – Утро расчудесное.

Я даже попятился, но трое его сыновей только весело ухмыльнулись. К чему к чему, а уж к голосу отца они, конечно, привыкли.

– Вы хотели показать мне свинью? – сказал я, держась на почтительном расстоянии.

– Ага. Хороший такой боровок. Что-то с ним приключилось. Два дня ничего не ест.

Мы вошли в хлев, и я сразу же определил, кого мне предстоит лечить. Все дородные бело-розовые обитатели хлева заметались при виде чужого человека, – все, кроме одного, который, понурившись, стоял в углу.

Свиньи обычно сопротивляются попыткам смерить им температуру, но этот боровок даже не пошевелился, когда я вставил термометр в прямую кишку. Температура оказалась лишь немного выше нормальной, но вид у животного был обреченный. Он застыл в неподвижности, чуть выгнув спину, избегая любых движений, а глаза у него были мутные и испуганные.

Я поглядел на красную физиономию Лена Хэмпсона, который всем весом навалился на загородку.

– Это началось сразу или постепенно? – спросил я.

– За одну минуту! – В тесном помещении рев был совершенно оглушительным. – Вечером в понедельник был здоровехонек, а утром во вторник – на тебе!

Я ощупал живот боровка. Мышцы были напряжены и тверды как камни, так что обнаружить что-либо определенное с помощью пальпации не удалось, но брюшная стенка была болезненна повсюду.

– Мне уже приходилось видеть их в таком состоянии, – сказал я. – У него разрыв кишечника. Это случается, когда свиньи дерутся или толкают друг друга, особенно сразу после кормежки.

– И что теперь будет?

– Дело в том, что содержимое кишечника попало в брюшину и вызвало перитонит. Я вскрывал таких свиней – в брюшной полости сплошные спайки, словно все органы срослись. Боюсь, шансов на выздоровление почти нет.

Лен снял кепку, почесал лысый затылок и водрузил потрепанный головной убор на место.

– Уж очень хороший боровок! Так что, дело безнадежное, что ли? – Несмотря на огорчение, он не понизил голоса ни на полтона.

– Боюсь, что так. Они обычно едят очень мало и стремительно худеют. Разумней будет теперь же его забить.

– Не нравится мне это! Не люблю так прямо сдаваться. Может, найдется какое средство? Пока есть жизнь, есть и надежда, верно?

Я улыбнулся.

– Ну, какая-то надежда всегда есть, мистер Хэмпсон.

– А раз так, давайте попробуем. Попытка не пытка, а?

– Ну хорошо. – Я пожал плечами. – Боли он особой не испытывает, просто чувствует себя неважно. Значит, можно попытаться. Я оставлю вам порошки.

Пробираясь наружу из хлева, я невольно залюбовался остальными свиньями.

– Просто загляденье! – сказал я. – Таких отличных свиней мне, честное слово, видеть еще не приходилось. Видно, что вы хорошо их кормите.

Это была ошибка. Удовольствие добавило к его голосу много лишних децибелов.

– Ага! – взревел он. – Корми их как следует, и уж они тебя отблагодарят!

Когда я добрался до машины и открыл багажник, у меня все еще звенело в голове. Я вручил Лену пакет моих верных сульфаниламидных порошков. Они не раз выручали меня, но тут я от них особых чудес не ждал.

По иронии судьбы мне пришлось отправиться от чемпиона по крику среди наших клиентов к чемпиону шептунов. Элайджа Уэнтворт общался с себе подобными только на пониженных тонах.

Когда я подъехал, мистер Уэнтворт мыл из шланга коровник. Он обернулся и поглядел на меня с обычным своим глубоко серьезным выражением. Этот высокий худой человек отличался чрезвычайной правильностью речи, чинностью манер и внешне совершенно не походил на небогатого фермера, работающего в поте лица своего с утра до ночи. Такому впечатлению способствовала и его одежда, которая больше подходила для канцелярской работы, чем для его тяжелого труда.

На голове у него была аккуратно надета почти новая фетровая шляпа, которую я волей-неволей изучил во всех деталях, потому что он подошел ко мне почти вплотную, быстро оглянулся по сторонам и зашептал:

– Мистер Хэрриот, боюсь, это что-то очень серьезное. – Он всегда говорил так, словно сообщал нечто чрезвычайно важное и секретное.

– Очень жаль. А в чем дело?

– Отличный бычок, мистер Хэрриот, и тает прямо на глазах. – Он придвинулся ко мне еще ближе и шепнул прямо в ухо: – Подозреваю туберкулез! – Потом попятился, страдальчески хмурясь.

– Действительно нехорошо, – сказал я. – А где он?

Мистер Уэнтворт поманил меня пальцем, и я последовал за ним в стойло. Бычок был херфордширским гибридом и, если бы не исхудал и не ослабел, должен был бы весить около полутонны. Тревога мистера Уэнтворта была мне понятна, но у меня уже выработалось диагностическое чутье, и я ни на секунду не усомнился, что туберкулез тут ни при чем.

– Он кашляет? – спросил я.

– Нет, совсем не кашляет. А вот понос наблюдается.

Я внимательно осмотрел бычка, и типичные симптомы – отечность в подчелюстной области, вздутость живота, желтушность слизистых оболочек – сразу подсказали мне диагноз.

– По-моему, мистер Уэнтворт, это фасциолез. Причина его состояния – печеночный сосальщик. Я пошлю пробу навоза для анализа на яйца сосальщика, но лечить начну немедленно.

– Печеночный сосальщик? Где же он мог его подхватить?

– На сыром пастбище. Вы где его последнее время пасли?

– Вон там. – Фермер указал куда-то за дверь. – Пойдемте, я вам покажу.

Через несколько сот шагов мы прошли через ворота, потом через вторые и оказались на широком ровном лугу у подножия холма. Упругость дерна под ногами и растущая кое-где болотная трава говорили сами за себя.

– Самое подходящее место, – сказал я. – Как вам известно, это паразит, внедряющийся в печень, но на протяжении своего жизненного цикла он некоторое время развивается в малом прудовике, а эта улитка обитает поблизости от воды.

Мистер Уэнтворт несколько раз торжественно кивнул и принялся оглядываться по сторонам, из чего я заключил, что он намеревается что-то сказать. Он вновь вплотную придвинулся ко мне и внимательно осмотрел горизонт. На мили вокруг раскинулись луга, нигде не было видно ни единой живой души, и тем не менее он как будто опасался, что его подслушают.

Почти касаясь щекой моей щеки, он шепнул мне на ухо:

– Я знаю, кто в этом виноват.

– Неужели? И кто же?

Он вновь быстро удостоверился, что рядом никто не возник из-под земли, и опять обдал меня жарким дыханием.

– Помещик, у которого я арендую землю.

– Но при чем тут он?

– Палец о палец не ударит. – Мистер Уэнтворт повернул ко мне лицо с широко раскрытыми глазами, а затем вновь прильнул к моему уху. – Сколько лет обещает осушить этот луг – и ничего не делает.

Я отступил на шаг.

– Тут я ничем вам помочь не могу, мистер Уэнтворт. Но в любом случае у вас есть и другой выход – истребить улиток медным купоросом. Потом я объясню вам как, но для начала займусь бычком.

У меня в багажнике был гексахлорэтан. Я разболтал его в бутылке воды и подошел к бычку. Могучее животное без сопротивления позволило открыть ему рот и влить лекарство в глотку.

– Он очень ослабел, – заметил я.

– Очень! – Мистер Уэнтворт тревожно посмотрел на меня. – Я думаю, он скоро ноги протянет.

– Зачем же так мрачно, мистер Уэнтворт? Выглядит он, конечно, очень плохо, но, если это сосальщик, лекарство должно помочь. Сообщите мне, как он будет себя чувствовать.

Примерно месяц спустя я прохаживался в рыночный день между прилавками, установленными на булыжнике. У дверей «Гуртовщиков», как всегда, толпились фермеры, разговаривая между собой, заключая сделки с торговцами скотом и зерном, но все заглушали зазывные выкрики продавцов.

Меня прямо-таки заворожил продавец сластей. Он горстями сыпал их в бумажные пакеты, бойко приговаривая:

– Мятные лепешки, лучше не найти! Лакричные палочки всех сортов! Леденчики тоже не помешают! Вложим парочку шоколадок! Подсыпем ирисок! Добавим рахат-лукумчику! – И, помахивая набитым пакетом, торжествующе выкликал: – Давай налетай! Шесть пенсов все удовольствие!

«Поразительно! – подумал я, отходя. – Как это у него ловко получается!»

И тут от дверей «Гуртовщиков» меня окликнул знакомый голос.

– Эй, мистер Хэрриот! – Не узнать Лена Хэмпсона было невозможно. Он надвинулся на меня, краснолицый и бодрый. – Помните боровка, которого вы у меня пользовали? – Он, несомненно, выпил по поводу рыночного дня пару-другую кружек пива, и его голос не стал от этого тише.

Фермеры кругом навострили уши. Болезни чужого скота – извечная тема, полная животрепещущего интереса.

– Конечно помню, мистер Хэмпсон, – ответил я.

– Он так и зачах, – взревел Лен.

Я заметил, как вспыхнули глаза фермеров. Плохой исход – это даже еще интереснее.

– Да? Мне очень жаль.

– Ага! В жизни не видел, чтоб свинья так худела!

– Да?

– Таял, можно сказать, не по дням, а по часам!

– Очень жаль. Но если вы помните, я предупреждал…

– Только кожа да кости остались! – Громовой рев раскатывался по рыночной площади, заглушая жалкие выкрики продавцов. А торговец сластями даже умолк и слушал с таким же жадным любопытством, как и все вокруг.

Я тревожно посмотрел по сторонам.

– Что же, мистер Хэмпсон, я ведь вам сразу объяснил…

– Ну ни дать ни взять живой скелет! Прямо жуть брала, на него глядя.

Я понимал, что Лен вовсе не жалуется, а просто делится со мной впечатлениями, но я предпочел бы, чтобы он воздержался.

– Спасибо, что вы мне рассказали, – пробормотал я. – Но мне пора…

– Уж не знаю, что за порошочки вы ему оставили…

Я откашлялся.

– В них входили…

– …Только пользы они ему никакой не принесли!

– Ах так. Но мне действительно пора…

– На той неделе я сдал его живодеру.

– К сожалению…

– Пошел на собачье мясо, бедняга!

– Да, конечно…

– Ну так всего вам хорошего, мистер Хэрриот!

Он повернулся и ушел, а кругом воцарилась вибрирующая тишина. Чувствуя себя центром нежелательного внимания, я собрался было улизнуть, но тут кто-то мягко потрогал меня за локоть. Обернувшись, я увидел Элайджу Уэнтворта.

– Мистер Хэрриот, – шепнул он. – Помните бычка?

Я уставился на него. Только этого мне не хватало! Фермеры тоже уставились на него, но с явным предвкушением.

– Так что же, мистер Уэнтворт?

– Знаете, – он нагнулся и прошелестел мне в ухо, – это же просто чудо. Начал поправляться, как только вы дали ему это лекарство.

Я отступил на шаг.

– Прекрасно! Но если можно, говорите погромче. Очень трудно что-нибудь расслышать! – Я торжествующе поглядел по сторонам.

Он настиг меня и положил подбородок мне на плечо.

– Я, конечно, не знаю, что вы ему дали, но лекарство чудесное. Просто поверить трудно. Каждый день глядел на него, а он все тучнее становился.

– Отлично! Но не могли бы вы говорить чуточку погромче? – настойчиво попросил я.

– Такой стал жирный, хоть на хлеб намазывай! – Еле слышный шепот защекотал мне ухо. – На аукционе за него дадут высшую цену.

Я снова попятился.

– Да… Да… Простите, я не расслышал.

– Я уж думал, ему не выжить, мистер Хэрриот, но вы спасли его своим искусством, – сказал он, произнося каждое слово мне в ухо самым нежным пианиссимо.

Фермеры ничего не услышали, их интерес угас, и они начали разговаривать между собой. Продавец сластей принялся снова наполнять пакеты и восхвалять их содержимое, и тут мистер Уэнтворт доверил мне свою главную тайну:

– Такого блистательного, можно сказать, волшебного исцеления мне еще видеть не доводилось!