– В целом мире только так: шишки, если ты бедняк; сласти, если ты богач…

Мы проходили «курс закаливания», жили в палатках в глуши Шропшира, а теперь нам предстояло выслушать речь генерала ВВС, для чего нас собрали всех вместе – сотни загорелых молодых людей – в огромном брезентовом шатре.

В ожидании высокого начальства на эстраду вылез сластолюбивый сержант и, чтобы скоротать время, запевал одну за другой непристойные песни, требовал, чтобы мы подтягивали, и иллюстрировал содержание соответствующими жестами.

– …сласти, если ты богач… – При слове «сласти» его рука энергично задвигалась вверх-вниз, вверх-вниз.

Меня заинтриговала реакция курсанта справа от меня. Худенький, розоволицый юноша лет девятнадцати, он подпрыгивал с таким энтузиазмом, что его прямые белобрысые волосы падали ему на лицо. Он был в полном упоении: во весь голос выкрикивал непристойные словечки, повторяя жесты сержанта в маниакальном восторге. Он, как я недавно узнал, был сыном епископа.

Этот курс мы проходили вместе с оксфордскими студентами из одной эскадрильи. Они были аристократичны и получили самое тонкое воспитание. Перед этим я три битых дня чистил вместе с ними картошку, а потому успел хорошо узнать многих из них. Ничто так не сближает людей, как это полезное занятие, и, пока мы час за часом наполняли бесчисленные котлы плодами наших совместных усилий, все барьеры постепенно рушились, и к концу третьего дня у нас уже почти не осталось никаких секретов друг от друга.

Сына епископа крайне забавляла мысль, что я, дипломированный ветеринар, оставил свою практику, чтобы во имя блага родины срезать кожуру с тысяч и тысяч клубней. А я, в свою очередь, извлекал немалое удовольствие, наблюдая за ним. Он был обаятельным и симпатичным мальчишкой, но все, что хоть чуть-чуть отдавало похабством, будило в нем жадный интерес. Говорят, сыновья священников, когда их спускают с о́тчего поводка, обязательно стараются наверстать упущенное, и, полагаю, молодой человек, вырвавшийся из резиденции епископа, еще более податлив на соблазны широкого мира за стенами этой резиденции.

Я опять посмотрел на него. Все вокруг вопили во всю силу легких, но его голос, смакуя нецензурнейшие словечки, перекрывал остальные, и он повторял движения дирижирующего сержанта с истовостью неофита.

Как все это было не похоже на Дарроуби! Мои первые же дни под крылом ВВС, среди отборнейшей ругани и откровеннейших разговоров на самые запретные темы заставили меня осознать, пожалуй, только теперь, какого рода нравственную атмосферу я оставил позади себя. Я часто думаю, что за всю историю человечества не много найдется обществ столь морально ригористичных, как сельский Йоркшир в тридцатые годы нашего столетия. Все, что имело какое-то отношение к сексу или естественным отправлениям, находилось для фермеров под строжайшим табу.

Это затрудняло мою работу, поскольку, когда болезнь животного была хотя бы косвенно связана с половыми органами, его владелец наотрез отказывался касаться подробностей, если трубку брала Хелен или наша секретарша миссис Харботтл.

«Надо бы, чтобы ветеринар приехал корову посмотреть». Вот все, что они позволяли себе сказать.

Вот и этот случай был абсолютно типичным, и я посмотрел на мистера Хоппса с сильным раздражением.

– Почему вы не сказали, что ваша корова не приходит в охоту? Теперь против этого есть новое средство, но с собой у меня его нет. Я же не могу возить с собой всю аптеку!

Фермер упорно разглядывал носки своих сапог.

– Так к телефону же дама подошла! Не мог же я ей сказать, что Ромашка крыть себя не дает. – Он виновато поднял на меня глаза. – Может, вы чего попробуете?

Я вздохнул.

– Ладно. Принесите мне ведро горячей воды и мыло.

Намыливая руку, я боролся с разочарованием, – мне очень хотелось испробовать инъекцию «Продана». Но с другой стороны, исследование через задний проход обладает своими преимуществами.

– Будьте добры, подержите ее хвост, – сказал я и начал осторожно вводить кисть сквозь сфинктеры ануса.

Последнее время мы часто проводили такие исследования. Внезапно выяснилось, что бесплодие рогатого скота вовсе не такая уж непроницаемая тайна. Теперь мы постоянно прибегали к этому способу, и должен признать, в нем было своеобразное очарование.

Как-то утром Зигфрид охарактеризовал ситуацию с обычной своей афористичностью.

– Джеймс, – сказал он, – в коровьей заднице можно почерпнуть больше сведений, чем во многих и многих энциклопедиях.

И, забираясь все глубже в эту корову, я прекрасно понимал его мысль. Через ректальную стенку я нащупал шейку матки, а затем обследовал правый рог. На ощупь он казался вполне нормальным, как и правый яйцевод, когда я до него добрался. Еще секунда – и у меня между пальцами оказался яичник, похожий на каштан. Только в каштане этом прощупывался о многом говорящий бугорок, и я улыбнулся про себя. Corpus luteum – «желтое тело». Его воздействие на яичник и мешало началу нормального полового цикла.

Я слегка нажал на основание бугорка и почувствовал, как он отделился от яичника. Чудесно! Именно то, что требовалось! Я радостно посмотрел на фермера.

– Мне кажется, мистер Хоппс, я навел там порядок. Течка должна начаться через день-два. Тут же ее и случайте.

Я извлек руку, вымазанную навозной жижей чуть не по плечо, и принялся ополаскивать ее теплой водой. Вот именно в такие минуты юноши и девушки, романтично мечтающие стать ветеринарами, обычно решают лучше стать адвокатами или медсестрами. Немало подростков отправлялось со мной на вызовы посмотреть как и что, и, по моему твердому убеждению, чем раньше они познакомятся с характерными особенностями нашей профессии, тем лучше для них. Утро, посвященное определению беременности, или какая-нибудь сходная процедура весьма способствуют скорейшему отделению овец от козлищ.

Покидая ферму, я радовался и тому, что мой визит оказался на редкость удачным, и тому, что деликатность мистера Хоппса все-таки не помешала исцелить его корову.

А когда щупленький мистер Гилби со стоном рухнул на булыжный пол своего коровника, я невольно подумал, как несправедливо, что произошло это именно с ним.

Ибо он был подлинным воплощением природной стыдливости и покорности запретам, налагавшимся эпохой. Даже в его физическом облике было нечто эфирное: тонкие кости, туго обтянутые кожей, нигде никакого жира и кроткое, почти детски невинное лицо, несмотря на его пятьдесят лет. Никто ни разу не слышал, чтобы мистер Гилби выругался или употребил вульгарное выражение. Собственно говоря, он был единственным фермером из всех, кого я знал, называвшим навоз удобрением.

К тому же, как строго блюдущий свою веру методист, он не пил, не предавался никаким мирским удовольствиям и, насколько известно, ни разу в жизни не солгал. Короче говоря, он был таким добродетельным, что я проникся бы к нему глубочайшим подозрением, будь он кем-либо другим. Но мистера Гилби я узнал близко. Он был очень приятным кротким человеком, честным и чистым как стеклышко. Я бы без колебаний доверил ему свою жизнь. Вот почему мне стало так горько, когда я увидел его распростертым на булыжнике. Все произошло мгновенно. Мы только-только вошли в коровник, и мистер Гилби указал на черную корову, помесь абердин-ангусской породы, в стойле почти прямо напротив входа.

– Это она вот. Вроде бы простудилась.

Он знал, что я начну с измерения температуры, а потому ухватил ее за хвост и занес ногу, чтобы переступить через сточный желоб и втиснуться между ней и ее соседкой. Тут-то это и произошло: когда его ноги оказались широко расставленными – самая неудачная из возможных позиций.

Собственно, я не очень удивился, поскольку, когда мы вошли, хвост этот раздраженно хлестал по бокам, да и вообще я всегда побаиваюсь черных коров. Ей как будто не понравилось наше внезапное появление, и она молниеносно лягнула задней правой ногой, угодив кремневым копытом ему точно в пах между широко расставленными ногами, а на нем был только сильно протертый застиранный комбинезон, не обеспечивающий ни малейшей защиты.

Я вздрогнул от жуткого хлопка, когда копыто впечаталось в цель, но мистер Гилби никаких эмоций не проявил, а просто упал, как расстрелянный, и замер в неподвижности на жестких камнях, зажав ладони между ног. Прошли десятки секунд, прежде чем он начал тихонько постанывать.

Бросившись помочь ему, я успел подумать, что судьба поступила с ним вдвойне жестоко, сделав меня свидетелем того, как было ранено и его целомудрие. Я не сомневался, что щупленький фермер предпочел бы умереть, лишь бы никто не увидел его в столь непристойном виде, когда он заерзал по полу, отчаянно прижимая ладони к той части своего тела, которая как бы не существовала вовсе и никакому упоминанию не подлежала. Я опустился на колени рядом с ним и ободряюще похлопывал его по плечу, пока он вел свой внутренний бой с невыносимой болью.

Через некоторое время ему настолько полегчало, что он сумел сесть, и я поддерживал его, обняв за плечи; по его позеленевшему лицу скатывались капли пота. И вот тут-то его начало одолевать смущение, – он, хотя и поспешил отнять руки от неположенного места, явно мучительно стыдился, что его видели в столь вульгарной позе.

А я чувствовал себя странно беспомощным. Маленький мистер Гилби не мог дать выход своим страданиям обычным способом, хорошенько выругав и корову, и судьбу вообще, а я не мог парой соленых шуточек помочь ему отмахнуться от случившегося. Подобное не исключено и посейчас и обычно вызывает сочные замечания касательно того, как такое происшествие может сказаться в дальнейшем на сексуальной жизни жертвы. Это заметно разряжает обстановку.

Но здесь, в коровнике мистера Гилби, царило неловкое молчание. Мало-помалу его лицо обрело обычный цвет, и он кое-как поднялся на ноги. Несколько раз глубоко вздохнул, а потом бросил на меня несчастный взгляд. Очевидно, он считал, что должен как-то объяснить мне свое неподобающее поведение или даже извиниться за него.

Минуты шли, и напряжение все нарастало. Губы мистера Гилби раза два начинали дергаться, точно он собирался что-то сказать, но не находил нужных слов. Наконец он как будто собрался с духом. Прочистил горло, внимательно огляделся по сторонам, а затем приблизил рот почти к самому моему уху. И прояснил ситуацию одной предельно конфиденциальной фразой, произнесенной хриплым шепотом:

– Прямо по причиндалам, мистер Хэрриот.