Ляна, очутившись в своем переулке, наконец оказалась совсем одна. Затих веселый говор подружек, не слышно стало ломких баритонов и басков одноклассников. Сегодня директор школы объявила оценки и торжественно сообщила, что все ученики седьмого, в котором занималась Ляна, перешли в восьмой класс. Для дружного коллектива это событие не будничное, поэтому оно было встречено радостным «ура» и рукоплесканиями.

Разбежались все сразу, хотя в такое время и хотелось быть вместе, позабыв распри и конфликты, возникавшие в течение учебного года. В такой день можно было до самого вечера гулять по поселку, побежать в степь, махнуть к большому пруду или к реке, а то и к дубраве, весело смеяться и радоваться, болтать обо всем, только не о школьных делах, оставшихся далеко позади.

И все же никто не бродил по улицам, не отправился в степь. Каждый спешил домой — хотел порадовать родителей.

Оказавшись в одиночестве, Ляна впервые за всю весну, как-то незаметно перешедшую в лето, увидела, как красиво вокруг.

По обе стороны переулка, огороженные невысоким штакетником, стояли одноэтажные зеленые домики заводской администрации, за которыми, источая медвяный запах, цвели в полную силу низкорослые акации. Через щели заборов были видны огненно-красные пионы, горящие желтым ирисы и много других весенних цветов, что радовались жизни, улыбались солнцу.

Вдали за зданиями обозначалась величественная панорама завода, над высокими металлическими трубами которого лениво кудрявился желто-серый дым, сливаясь на горизонте с небом, чуть подернутым облаками. В этой туманной дымке стушевывались резкие контуры заводских корпусов, отчего казались они как бы не реальными, не монументально-величественными, тяжелыми, а легкими, сказочными. Дым заводских труб тянулся кверху, там преломлялся, поворачивал в сторону, противоположную поселку, и потому, как ни старалась Ляна ощутить знакомые горьковато-кислые запахи завода, не могла их уловить. Дышалось чистым воздухом, что был нагрет солнцем, настоян на аромате садовых цветов.

Надо всем, что росло в директорском саду, и над самим домиком возвышался вяз, на котором недолгое время жили аисты. Они так и не возвращались к Ляне. Дерево распустилось, зазеленело, спрятало в своей кроне гнездо. Ляна не забыла о нем. Каждый день, выходя из дому или возвращаясь, она смотрела на вяз, убеждалась, что гнездо пусто, и тяжело вздыхала. Сегодня она вздохнула с облегчением: знала, что скоро опять повстречается с аистами, так как не сегодня-завтра отправится к деду в Боровое.

В душе Ляны запели незримые скрипки, как бы заиграл оркестр, слаженный и тихий, какого ни по радио, ни в концертах не услышишь. Казалось, что пели цветы, хором и поодиночке, и деревья, и здания — каждой веткой и каждым окном. Величественную симфонию творила сама жизнь. Ляна слушала тэу музыку, шла, напевая и пританцовывая, переполненная счастьем.

И музыке этой, и песне не было бы конца, если б улица не кончалась. Но Ляна жила в маленьком переулочке, который и пел-то лишь в ее воображении.

Дойдя до калитки, она ударила по ней носком туфли, нажала на горячую задвижку — калитка отворилась. Ляна впорхнула во двор, поросший подорожником и травой, источавшими такой приятный аромат, выстилавшими все так красиво и мягко, что Ляна, не выдержав, погасила в себе сладкую музыку незримого оркестра, повалилась на траву и покатилась по ней. Она гладила подорожник ладонями, прижималась лицом к траве, смеялась оттого, что была счастлива как никогда.

Потом ею овладела усталость, сразу как бы опустела голова, тело отяжелело. В бессилии прижалась она к земле упругим телом, и ей захотелось уснуть, спать долго-долго, передать земле всю усталость, накопленную за длинную школьную зиму. Она так лежала минуту, а может, и две, пока ее юное тельце не освободилось от пут утомления. Вспомнив что-то веселое, Ляна рассмеялась звонко по-детски, правда уже не совсем по-детски — нечто девичье, игриво-дурашливое появилось в этом смехе, — и вскочила на ноги.

В такую пору дома никого не было — все работали.

Комната была залита солнечным светом, каждая вещь здесь жила своей немой, но выразительной жизнью. Золотились картины и фотографии на стенах; стол ослепляюще поблескивал полировкой; стулья, сбившиеся у стола, как будто советовались о чем-то. Сверкала посуда в шкафу — тарелки и бокалы, графины, чайники, чашки. Все вместе и каждая вещь в отдельности как бы приветствовали Ляну и радовались ее появлению. Она окинула все это доброжелательным и дружеским взглядом, будто поздоровалась.

Хотя в глазах у нее и прыгали лукавые чертики, к телефону подошла сосредоточенная и деловито-уравновешенная — как же, телефонный разговор следует вести степенно и солидно — и сразу набрала номер: две цифры. Легонький звон, миг ожидания… Там, на другом конце провода, сняли трубку.

— Привет уважаемому товарищу директору! — деланно-серьезно начала Ляна. Под влиянием родительских разговоров со знакомыми и шутливо-витиеватых телефонных переговоров отца с матерью она также выработала специфический телефонный жаргон, обрушив на отца лавину слов. — Тысяча и одно извинение за то, что своими пустяками нарушаю спокойствие вашего кабинета или, быть может, мешаю многолюдному производственному совещанию! Однако прошу учесть, что я все же не постороннее лицо, а, по вашим собственным утверждениям, единственная дочь, и, если верить тем же заверениям, дочь любимая. Хотя, возможно, несколько настырна и надоедлива, но ничего не поделаешь — сами такую воспитали, другой не захотели. Поэтому теперь должны терпеть и слушать, особенно в такой исторически важный момент, когда я перешла из седьмого в восьмой класс и к тому же, если верить табелю как официальному государственному документу советского школьника, даже с отличными отметками при образцовом поведении, что дает право мне, достойной дочке-болтунье, прервать тишь вашего кабинета и даже самое важнейшее совещание в присутствии самого министра…

— Ляна, довольно, слышу, поздравляю! — слово за словом бросал в трубку директор, но это не доходило до слуха его дочери. Ведь она не говорила, а пела, как поет соловей, пела вдохновенно и откровенно наигранно, не слыша ничего, кроме собственного голоса.

В кабинете директора и в самом деле происходил важный и довольно неприятный разговор. Присутствовавшие здесь инженеры и начальники участков, цехов, мастера и экономисты сидели сосредоточенные, растерянные и усталые. Сидели уже не один час, забыли и о перерыве, и обо всем на свете, а конца совещанию не было видно. На заводе, да еще на таком гиганте, выпускающем необходимейшую продукцию — пусть он выполняет и перевыполняет планы, — всегда находятся проблемы, неразрешенные вопросы и возникают те или иные мысли и подходы к разрешению этих проблем. Поэтому на совещаниях не миновать споров, конфликтов, недовольства. Так было и сейчас. Атмосфера накалилась до той степени, когда разговоры должны наконец вылиться во что-то конкретное. А тут — звонок…

Пока директор слушал щебет дочери, не смея положить трубку, участники совещания успели немного прийти в себя. Сперва думали, что директору звонят сверху, и поэтому насторожились, искали что-то в своих записях, лежавших перед каждым. Навострили уши, чтобы не пропустить что-нибудь важное в телефонном разговоре, а когда поняли, что его ведет директорская дочка, сразу оттаяли сердцами, облегченно зашевелились, заулыбались, ловя взгляды друг друга, забыли недавние взаимные претензии и успокоились.

Наконец Ляна выговорилась и ждала ответа товарища директора. Дочь хотела услышать отцовскую похвалу и сообщение, что для нее уже приобретен билет на самолет, поскольку новоиспеченная восьмиклассница не собиралась сидеть дома не то что лишний день, даже час — она должна немедленно вылететь в гости к дедушке, который, наверное, ее ждет и скучает.

Товарищ директор поздравил дочку, а по поводу путешествия велел обратиться в соответствующие инстанции, то есть к мамочке Клаве, которая должна разрешить все дочкины проблемы и выполнить все ее желания.

— Спасибо на добром слове, спасибо за дружеский совет, товарищ директор! Желаю успешно разрешить и сгладить все острые углы на производстве! Остаюсь благодарной и тому подобное, верной и послушной и так далее. Сердечно благодарю за внимание, горячий привет всем присутствующим в твоем тихом кабинете!

Ляна бросила трубку на телефонный рычаг, а директор прикрыл смеющиеся глаза ресницами, погасил улыбку; понял, что сегодня загонял, словно рабочих лошадей, своих подчиненных, и, расщедрившись, объявил пятнадцатиминутный перерыв, приказав принести каждому из участников по чашке крепкого кофе. И присутствующие мысленно поблагодарили Ляну сердечно и искренне.

А тем временем Ляна призывала к телефону свою любимую мамочку. С мамой у нее был иной стиль разговора:

— Мама, а мам, это я, Ляна! Твое золотко, если поверить на слово и не докапываться до сути, потому что у моей милой лисички частенько слова расходятся с делом, хотя дочь у нее и умница и отличница, успешно переходит из класса в класс, не требует за это никакого вознаграждения и благодарности. Мама, а мам, можешь поздравить, а можешь и не поздравлять; твоя дочка не гордая и не самолюбивая, но интересуется, как там с билетом на самолет, тем более что товарищ директор сослался именно на тебя как на первого своего заместителя.

Клавдии Макаровне подобный тон в разговоре дочери не казался наигранным. Она воспринимала его как остроумный и серьезный. Мать не замечала того, как сама подделывается под дочкину манеру. А может, эту манеру Ляна переняла от мамы.

— Ляночка, солнышко, я тебя поздравляю, ты у меня действительно умница; я рада, что ты уже в восьмом, что ты почти взрослая, верю, что и дальше будешь учиться еще лучше…

— Лучше, мам, уже невозможно, если не веришь, то попробуй сама, я отдаю все силы и способности, поскольку сознаю, насколько важно блюсти честь нашего рода. Но меня интересует в первую очередь…

— Ляночка, все в порядке! Завтра утром вылетаешь, как хотела! Никто тебя не сопровождает, хотя душа у меня уже сейчас не на месте.

— Ой, мама, как тебе не стыдно! Только что говорила — твоя дочь уже взрослая, а тут такое недоверие, такая мелочная опека! Можно и обидеться, но я не обижаюсь, а за билет и доверие спасибо; теперь я спокойна и сейчас буду обедать, потому что голодна, как тигр. До свидания, мама!

Но Ляна не набросилась на еду. Подумав, она снова набрала цифровой код — звонила дедушке на улицу Журавлевых. На звонок никто не ответил, и новоявленная восьмиклассница, напевая маршевый мотив, бросилась к холодильнику. Еда, холодная, правда, но оттого не менее аппетитная, ждала ее с самого утра, и Ляна принялась за нее. Ела и обдумывала предстоящий разговор с дедушкой Макаром, вспомнила какое-то смешное приключение, хихикнула и сама себе заулыбалась.

Не скоро она дождалась у телефона деда Макара, который был в саду.

— Алло-алло, прошу к прямому проводу Макара Ерофеевича Журавлева, заслуженного рационализатора и сталевара!

Она старалась изменить голос, но дедушка Макар распознал с первого слова, с кем имеет дело, однако прикинулся, будто не узнает:

— Макар Ерофеевич слушает. Кому это понадобилось беспокоить его?

— Беспокоит одна юная рационализаторша и изобретательница.

— Что у нее там?

— Изобретение. Изнывая от безделья, изобрела я, дорогой Макар Ерофеевич, такой инструмент, без которого в наше время не обойтись.

— О, это интересно, я слушаю вас, уважаемая рационализаторша!

— Изобрела я такой агрегат, которым в одно и то же время можно хлебать борщ и есть салат, уминать котлеты и пить компот, лизать мороженое и тянуть пиво и даже то, что вы, уважаемый Макар Ерофеевич, называете Адамовыми слезками.

— Открытие, достойное Архимеда и Ньютона, вместе взятых! — воскликнул на другом конце провода дед Макар, и Ляна рассмеялась весело и звонко.

Дальше зашла речь на уже знакомую тему о школе и о предстоящем первом самостоятельном путешествии.

— Понимаете, дедушка, бояться я не боюсь, хотя лечу впервые. Но когда подумаю, что одна-одинешенька и ни единой знакомой души рядом — не то чтобы страшно, а как-то чудно становится. Но все равно ничего не изменю, потому что в дороге знаете о чем думать буду?.. Вот и не угадали! Мороженое здесь ни при чем. Стану думать о вас, дедушка, о том, что как раз в это время вы будете беспокоиться о внучке. Мне будет смешно, что вы так волнуетесь, и поэтому совсем не страшно!

Дедушка пытался ей что-то сказать, но Ляна не давала ему даже рта раскрыть, заявив, что они непременно должны встретиться лично, так как ей необходимо посоветоваться, какой подарок отвезти дедушке в село. Надо, чтобы он остался доволен, но и не подумал, будто Ляна к нему слишком подлизывается и зарабатывает дешевый авторитет. Поспорив немного, кто к кому должен прийти, Ляна доказала, что дедушка — к ней: ведь внучка укладывает вещи в дорогу; дедушка же сослался на то, что заслуженному рационализатору негоже ходить с визитом к рационализаторам, которые еще неизвестно, получат ли патент на свои изобретения; кроме того, он сомневался, не придется ли упаковывать заново все собранное Ляной. Дед победил в этом споре. Подумав, Ляна отодвинула в сторону чемодан, предоставила маме Клаве право складывать вещи в дорогу и, подпрыгивая и напевая что-то веселое, отправилась на свидание с дедом Макаром.

Следующим утром машина везла Ляну в Донецкий аэропорт, на самолет, вылетавший в семь часов на Киев.