Дядька Евмен случайно наткнулся на волчье логово.

Он не спускал глаз с дальнего леса за Долгим болотом, целыми днями бродил в нем, присматривался к каждому следу, ко всякой примятой травиночке, сломанной веточке. Да, видно, забыли сюда тропку и свиньи и козы, зайцы тоже не появлялись. Это лишний раз подтверждало его догадку: именно из-за волчицы в этом краю леса такой образцовый «порядок».

Евмен присматривался к каждому дереву, заглядывал под каждый куст. Но не было и намека на то, что где-то рядом живет волчья семья. Цвели ландыши — они уже выгнали зеленые листья, выкинули бесчисленное множество стрелочек с беленькими шариками, которые вот-вот распустятся, наполнят ароматом весь лес. Видать, полюбились волчице душистые цветы и густые травы, красота и тишина. А тишина здесь стояла полная, пташки и те сторонились этого лесного уголка. Дядьку Евмена даже сомнение брало: может, в самом деле здесь так запустело, что и волчица побоялась поселиться? Но он гнал от себя такие мысли; неслышно пробираясь лесом, наблюдал за каждым просветом в кустах — не покажется ли часом волчья спина?

Случайно наткнулся в котловине на кучу дров. Даже удивился — давно тут заготавливали дрова, уж и вывезли бог весть когда, а эти почему-то остались. Древесина уже стала трухлявой, в землю осела, полуистлевшие чурки заплела ежевика и стебли лесных трав.

Екнуло сердце у Евмена. Уж не здесь ли? Обошел осторожно вокруг дров, вокруг дуба, возле которого они сложены, — ничего подозрительного. Все, как и должно быть в лесу: земля не тронута, покрыта полуистлевшими дубовыми листьями, что прошиты травяными иголками. Хотел идти дальше, да вдруг заметил сухую дубовую ветку, переломленную пополам. Поднял, разглядывал и никак не мог взять в толк: не то сам наступил и переломил, обходя дуб, не то другой кто-то.

А перелом был совсем свежий. Евмен наклонился, внимательней пригляделся к лиственному покрову. Ему показалось, что листья здесь, между дубом и дровами, притоптаны плотней, чем в других местах. Взял палку, разгреб кучу лежалого хвороста и сразу заметил волчий лаз. Да, сомнений не было. Он обнаружил волчье логово. Хитрая волчица, выходя на охоту, осторожно прикрывала вход в нору сухим хворостом, умело маскируя свое жилье. На краях узкого прохода Евмен заметил несколько серых шерстинок — так, значит, логово найдено!

Взволнованный, присел он на обломок ветки дуба, тревожно и пристально огляделся. Думал, как быть, что делать дальше. Дядька Евмен не сразу находил правильные решения, поэтому не спешил. Он рассуждал так: забрать тут же волчат нетрудно, но тогда жди беды — если зверь сейчас набрасывается на овец, то потом в отместку за детенышей изведет все живое. А это не входило в планы лесника, он стремился обезвредить волчицу.

Идти в село, звать на помощь? Пока будет ходить, волчица, которая уже, наверное, следит за каждым его движением, сразу же кинется к логову и перетащит волчат в другое место, так спрячет их, что и не найдешь. Нельзя отходить от логова! Засесть в чаще, взять его на прицел и ждать появления волчицы? Но она, почуяв присутствие человека, сюда не вернется. Можно и день, и два сидеть, а у него со вчерашнего дня во рту крошки не было…

В безвыходном положении оказался дядька Евмен. Как в той сказке с медведем: и сам не идет, и поймавшего не пускает. Чесал-чесал он затылок да и надумал: а если взобраться на дуб, засесть в ветвях? Может, волчица сейчас далеко, а вернувшись, опасности не заметит? Люди говорят, будто зверь человека не чует, если тот заберется на высоту. Дядька Евмен не знал, так это или не так. Другого выхода нет — надо лезть на дуб.

Дуб ветвистый. Став на кучу дров, взобраться на него нетрудно. Спустя какую-нибудь минуту Евмен удобно устроился на нем, словно в седле, на высоте в пять-шесть метров над землей. Огляделся вокруг. Листвой дубы одеваются позже других деревьев; в эту пору на ветвях дуба только что высыпали мелкие бледно-розовые листочки, которые не застили света, видно было далеко. Евмен остался доволен — позицию выбрал такую, что лучше и не придумаешь.

Стал поджидать.

Кто охотился на волка, тот знает, что дело это непростое. Осторожный, предусмотрительный и хитрый зверь волк. Говорят, почуяв смертельную угрозу, волчица даже бросает волчат, убегает.

Обо всем этом передумал дядька Евмен, сидя на дубе. А сидеть неподвижно было неудобно и жестко, потрескавшаяся дубовая кора так и впивалась в тело. К тому же голод и жажда мучили. Что взял с собой в кармане, сжевал еще ночью, а про воду и забыл. Да еще проклятые комары так и вились, так и жужжали, жаждали напиться человеческой крови. Они, правда, сон отгоняли. Он, пакостник, сильно одолевал лесника. Смотрит дядька Евмен в чащу, наблюдает за каждым кустом, сторожит, не крадется ли волчица, а веки так и норовят слипнуться, ведь не спал уже не одну ночь. Время тянется, вроде прошел уже целый век, а в лесу — ни шелеста, ни треска. Не идет к своим малышам волчица. Они тоже есть захотели, слышно — попискивают, ну точно щенята в будке… Наверно, она, проклятая, была где-нибудь близко, заприметила Евмена, теперь хоть год сиди — не подойдет…

День был пасмурный, солнца не видно, но и дождя нет — не холодно и не жарко. В такую погоду травы просто на глазах растут, хлеба кверху тянутся, листья на деревьях зеленью наливаются. Сейчас бы хозяйством заниматься, а лесник все домашние дела запустил, с волчицей в жмурки играет.

Но что поделаешь? Все чаще ученые утверждают, что волк полезен и его надо беречь, потому что в лесу он самый большой благодетель, вроде «тренера», который любую косулю и кабана в спортивной форме держит, не дает никому из лесных жителей зажиреть или заболеть, а заболевшего быстро «вылечивает». Кто знает, может, где-то в тайге или тундре волк действительно благодетель? Там, где волков мало, оленей и других крупных травоядных множество… А тут, на Полесье, особенно в Евменовом обходе, где живут несколько зайцев, табунок коз и стадо кабанов, таких «тренеров», как волчица, надо уничтожать, иначе никакой живности не останется.

Обо всем передумал Евмен. И детство свое вспомнил и юность. Ему впервые приходилось иметь дело с волками. В войну они почти перевелись в лесах, из которых поубегали и козы, и кабаны, и лоси, и волки. Партизаны занимали здешние леса, бои шли такие — где там зверю удержаться…

Поначалу Евмену показалось, что это сон. Он задремал. Может, и захрапел бы на дубу, да комар в ухо заполз, разбудил. Открыл он глаза, глянул в чащу, а там что-то серое движется. Не сразу сообразил — волчица, высоко подымая лапы, к дубу подбирается, зайчишку-неудачника держа в зубах.

Евмен схватил ружье. И, видать, это движение инстинктивно почувствовала волчица, потому что остановилась как вкопанная, смотрит по сторонам, даже добычу из зубов выпустила, принюхивается, не на шутку переполошилась. Евмен понял: миг — и она прыгнет в сторону, скроется в зарослях.

И она-таки прыгнула, но в это время раздался выстрел, прокатился эхом по чаще, разнесся по лесу, возвещая птицам и зверям, что свершился суд правый над серой разбойницей и теперь можно вздохнуть посвободней.

Как раз в это время кончила Яриська готовиться к предстоящему экзамену, а Митько, наигравшись вдоволь в березовой рощице, направлялся домой. Тузик с Рексом вдруг такой лай подняли, что ребята даже испугались — что там случилось? Это возвращался домой отец. Псы кинулись было навстречу Евмену, но, учуяв волчий дух, поджали хвосты, заскулили, ощетинились, стали похожи на диких кабанов и бросились искать укрытия под амбаром.

Дети подбежали к отцу, с любопытством разглядывали мешок, который он бросил посреди двора. Мешок шевелился.

— А где мать?

— Ушла куда-то…

Евмен облегченно вздохнул. Значит, достаточно времени, чтобы обдумать предстоящую встречу с женой, и хотя у него готов был ответ на каждый ее вопрос, однако лучше, если б их разговор состоялся не теперь, а немного погодя.

— Папа, ну что там? — канючил Митько.

Хитровато улыбаясь, молча развязал Евмен веревку и вытряхнул волчат на траву.

— Щенки! — заплясал Митько.

Волчата — их было двое, черно-бурых, густошерстых, мешковатых, уже зрячих — действительно доходили на маленьких овчарок. Хищно сверкнув иссиня-желтыми глазами, они поначалу бросились в стороны, затем, припав грудью к земле, затаились — что значит дикари!

— Волчата? — догадалась Яриська.

— Ага, — солидно ответил отец. — Теперь на собак будем их перевоспитывать.

Митько даже рот разинул, не поверил:

— Ей-богу, волчата? А не обманываешь?

Евмен рассказывал про свою охоту, обдумывая, куда их поселить.

Разыскали глубокий ящик, положили в него сено. Собрались поместить туда волчат. А они, даром что маленькие, а царапаются, убегают, не даются в руки. Евмен брал их за загривки, они взвизгивали, как обыкновенные щенята, в сено зарывались сразу с головой, только поблескивали оттуда глазками.

— Молока им принесите, — велел отец.

Дети будто не слыхали. Митько считал это Яриськиным делом, а Яриська ждала, что брат проявит инициативу: мальчишке сподручней заниматься воспитанием волков. В конце концов пришлось ей раздобывать молоко — как-никак хозяйка, — а Митько взялся кормить волчат. Только они и близко к черепку не подходили, боялись.

Дядька Евмен тем временем переоделся, умылся, сел на колоду и с аппетитом уминал хлеб с молоком. Его небритые, в черной, словно сажа, щетине челюсти двигались проворно. Он задумчиво смотрел на лес, за которым уже скрылось солнце, только розово-красное зарево стояло над горизонтом. В лесу состязались кукушки; где-то за хатой в кустах пробовал голос соловей; иволги кричали, перелетая с дерева на дерево; аист вернулся к аистихе в гнездо и, кланяясь, все что-то клекотал, вроде бы извинялся перед ней за какую-то провинность. Евмену подумалось, что одинаково ведется как у людей, так и у птиц. Вот аист извиняется перед своей подругой, а скоро и ему предстоит оправдываться перед Антониной. Только есть разница — аистиха молчит, видно, в молчании таит свой укор, а Тонька молчать не станет, у нее на каждое Евменово слово своих десяток приготовлено, вылетают, будто из соломорезки солома, не переговоришь ее и не остановишь.

Не успел поесть — жена показалась на стежке. Сильно была озабочена, а как увидела мужа, такой вид приняла, будто еще целая груда дел ей на голову обрушилась.

— Мама! — бросился ей навстречу Митько. — А у нас волчата! Пара!..

Антонина молчала. Ничего не отразилось на ее постном, обиженном лице. Евмен отложил хлеб, отодвинул подальше крынку.

Яриська, научившаяся без слов угадывать желания родителей, убрала посуду.

Какое-то время Антонина молча ходила по двору.

— Мама, гляньте, — прозвучал снова голос Митька, — они будто и не волчата — на щенят смахивают!

— Как же, есть у меня время на волков любоваться! Есть у меня хоть бы час просвета в этом пекле? Вон отец пусть любуется, ежели наловил, у него такая профессия — волков пугать. А у меня дел и без того по горло!

Митько понял, что не вовремя пристал к матери с волчатами, замолчал, настойчиво подталкивал их к миске с молоком — ведь отец сказал, что они голодные.

Яриська направилась в хату. Она, как старшая, понимала, что детям не следует прислушиваться к родительским распрям.

Евмен рассматривал алую полоску на западе, деловито поглаживал подбородок, явно давая понять: больше всего на свете он озабочен тем, как бы скорее избавиться от черной, густой, словно щетка, щетины.

— Тебе что, делать нечего? Так и будешь сидеть сложа руки? — вновь накинулась на мужа тетка Тонька.

Евмен помалкивал, продолжая сидеть.

— Может, снова в лес побежишь, не всех волков переловил?

— Да вроде всех…

Это стало сигналом к атаке. Антонина только и ждала, чтобы Евмен раскрыл рот, подтвердил — он слышит ее речь и способен реагировать на ее слова. Сладко так, будто ласково, повела:

— Слава тебе господи! Все зверье переловил! Что же мы теперь с этого будем иметь? Может, премию какую лесхоз и Союз охотников выдадут, или телевизор преподнесут, или в должности повысят, из этой барсучьей норы вытащат?

Дядька Евмен загадочно улыбался, молчал, зная, что ни премии, ни повышения по службе за свои старания он не получит. Знала это хорошо и тетка Тонька, она просто зеленела от злости.

— Еще и смеется, бессовестный, зубы скалит! А знаешь ли ты, безмозглый, сколько времени напрасно потратил, по лесам слоняясь, ища ветра в поле? Знаешь ли ты, сколько можно было посеять да посадить, сколько полезного сделать? А ему волки покоя не дают, охота на уме…

Наконец тетка Тонька в своих упреках достигла вершины и перешла к практическим выводам:

— Нет, так дальше жить невозможно. Либо волки, либо жена! Либо дети, либо лес!

Дядька Евмен хоть и был тугодум, но скрывал в себе неплохого дипломата. Умел он терпеливо выслушивать свою жену, пока она, высказав все, обессилев, не становилась податливей и уже не столь агрессивной. Вот тогда и он начинал излагать свое, да так умело и твердо, что, глядишь, по его и выходило.

— Все верно, — раздумчиво начал Евмен, после того как Тонька немного угомонилась. — Ты права — до каких пор нам в лесу сидеть? Выбираться отсюда надо, вон уже все лесники по селам и даже в городах живут. Почитай, мы одни такие остались… Хотя, если подумать, напрасно они из лесу бегут. Что ни говори, а лесник есть лесник. Да и лес — не городская копоть и грохот. Теперь вон, кто поумнее, из города в лес перебирается. Скоро и лесникам места не хватит. Насчет того, что не посеяно да не посажено, тут ты права — можно бы и еще сеять, да уж и так все по плану засеяно и посевного материала нет. А сажать — так еще посадим и капусту, и бураки, и морковки кинем, все это понадобится.

Дядька Евмен говорил так рассудительно, что тетку Тоньку, ослабевшую от собственных пылких речей, начинало клонить в дремоту. Но пока что она слушала или делала вид, что слушает.

— Что долго по лесу пришлось бродить, ты и тут права. Поводила меня волчица проклятая, словно дурня какого…

Тетка Тонька многозначительно усмехнулась, губы ее пренебрежительно скривились, однако, видать, покуда еще лень было ей включаться в разговор.

— Ну, я все же ее перехитрил, уложил серую! Может, барана получим в колхозе как поощрение. А что двоих волчат принес, так это тоже готовые денежки, жинка. Говорят, в Киеве в зоопарке за каждого такого волчонка по триста рублей дают…

Бросил лукавый взгляд на жену — клюнуло?

— Смотри, кабы не по тысяче…

— Да пусть хотя бы по сотне! Мы ведь от этого не в накладе. Две сотни получу — и то в хозяйстве подспорье. Может, что детям или, к примеру, тебе купим…

— Ты мне напокупал…

— Да купим, чего там! И пусть даже не в цене они, эти щенки, — тоже не беда. Не будет волчья порода уничтожать лесную дичь.

Сердце Тоньки постепенно смягчалось. Все же, что ни говори, а ее Евмен человек с головой. Коль уж что делает, так знает, для чего. Может, и вправду овечка в хозяйство прибудет, а то и копейка лишняя…

— Мама! Папа! — приглушенно позвал, подбежав к родителям и таинственно подмигнув, Митько.

— Что там такое?

— Едят…

— Кто?

— Да волчата! Так молоко хлещут, аж за ушами трещит…

Евмен и Антонина подошли к ящику. Волчата, забыв об опасности, о том, что они лесные зверята, отталкивая друг друга, лакали из черепка молоко. Горопахи, отец и мать, а за ними и Яриська, которая незаметно, словно тень, приблизилась, изумленно смотрели на зверенышей.

— Ничего, значит, жить будут… — рассудительно произнес Евмен.

— А то как же! — бодро подтвердил Митько.

Старательно прикрыли ящик досками и только тогда один за другим через двор, застланный весенними, ясными сумерками, отправились в хату.