Улица Корзо — главная артерия Фиуме — тянулась вдоль берега параллельно морю. Клим, сидя в коляске, с удовольствием разглядывал высокие, не сильно отличавшиеся друг от друга архитектурными находками здания, во многом похожие на те, что он видел в Вене и Триесте. Изюминкой смотрелась городская башня с часами в стиле барокко. Именно по ней состоятельные горожане сверяли свои настенные «Шварцвальдские ходики» или карманные «Мозеры», «Буре» и «Омеги». Те же, кто жил беднее, прислушивались к бою курантов той же башни или гудкам пароходов, покидавшим гавани по расписанию.
Экипаж остановился у входа в парадное большого дома в стиле позднего барокко. Расплатившись с возницей, Клим поднялся на четвёртый этаж и повернул ручку механического звонка рядом с бронзовой табличкой «Меблированные комнаты госпожи Фиорелли».
Дверь вскоре отворилась, и перед ним предстала брюнетка лет двадцати с правильными чертами лица. Поймав на себе пристальный взгляд незнакомца, она смиренно опустила большие ресницы и проронила:
— Что вам угодно?
— Я хотел бы снять комнату на несколько дней. Синьор Морелли рекомендовал мне поселиться именно здесь.
— Проходите, пожалуйста.
Клим миновал переднюю и оказался в большой светлой гостиной.
— Да, у нас есть свободная комната. Я сейчас позову хозяйку.
Ждать пришлось недолго, и вскоре в дверях показалась довольно бойкая старушка в чепчике с морщинистым лицом и выцветшими, но живыми глазами. Она была в длинном платье и переднике. Улыбнувшись, она спросила с сильным итальянским акцентом:
— Вы надолго к нам?
— Не знаю. Но дня три точно пробуду, а там видно будет.
— Со столом или без?
— Если можно, только с завтраком. А если захочу пообедать или поужинать, то доплачу сколько скажете. Я по рекомендации господина Морелли.
— Вы что ж, его друг? — метнув недобрый взгляд, осведомилась старуха.
— Попутчик. Познакомились на палубе парохода полчаса назад.
— Сальваторе — наш дальний родственник и большой плут. Два года назад, на похоронах моего мужа, он занял у меня тысячу крон, обещая вернуть через месяц, но до сих пор не отдал. Зато аккуратно присылает поздравительные открытые письма[57] на день рождения. Ну да Бог ему судья… Проживание с завтраком обойдётся вам в двадцать крон.
— Меня это устраивает, — выговорил Клим и положил на стол названную сумму.
— Как вас величать?
— Зовут меня Клим, а фамилия Ардашев.
— Значит, вы не австриец?
— Нет, я русский.
— Вот те на! — взмахнула руками хозяйка. — Русские никогда ещё не снимали у меня комнаты. Вы по делам к нам или как?
— Я изучаю восточную культуру, в том числе и языки. Появилась возможность отдохнуть на Адриатике.
— Как говорится, милости просим! А завтрак, к которому часу подавать?
— К девяти.
— Если хотите, мы приготовим вам обед, но придётся доплатить две кроны.
— Пожалуй, не откажусь.
— Через полчаса мы подадим его вам… Да чуть не забыла… — Она покопалась в кармане передника и сказала: — Вот вам ключ от входной двери.
— Благодарю.
— Лаура, покажи гостю комнату и ванную.
— Хорошо, бабушка.
Клим проследовал за девушкой.
Оставшись один, он развесил в шкапу вещи, а потом с удовольствием принял ванну.
Клим уже успел облачиться в новую сорочку, когда раздался стук в дверь. Открыв её, он увидел Лауру.
— Вот и обед, — выговорила она и прошла с подносом к столу. — Приятного аппетита.
— Спасибо!
Гуляш с запечённым картофелем и салат из помидоров заметно подняли настроение. Выпив стакан домашнего лимонада и выкурив сигарету, Ардашев вынул из чемоданчика небольшой саквояж и, уложив в него купальный костюм и резиновый мешочек, вышел на улицу.
Извозчик доставил седока до городского пляжа за десять минут. Купив билет, Клим стал обладателем купальной кабины под «счастливым» тринадцатым номером. Переодевшись, он спустился в воду и невольно улыбнулся, вспомнив рассказ куратора на недавних разведочных курсах, как один из наших тайных агентов оборонного ведомства, выдававший себя за француза, на глазах у всего пляжа в Ницце вдруг поплыл саженками. Один из его приятелей тут же спросил его, а не в России ли его учили плавать. Следуя инструкциям, он сообщил о случившемся конфузе шифрованной телеграммой в Петербург, после чего был срочно отозван в Россию. Разгневанное военное начальство поставило крест на его нелегальной карьере, и незадачливого шпиона отправили служить в какой-то дальний кавалерийский полк. «И всё-таки ситуация с убийством учителя Новака и пропажей Шидловского наводит на мысль о связи двух этих происшествий, — удаляясь от берега, рассуждал про себя Ардашев. — Сюда же приплюсовывается и неявка на встречу Феликса Майера. Что с ним? Какую роль в исчезновении надворного советника играет баронесса Паулина фон Штайнер? Получается, что дипломат оставил её в Триесте и уехал в Фиуме в воскресенье утром, потратив на дорогу полтора часа. Потом он отдыхал вот на этом самом пляже и пропал. В понедельник второй секретарь посольства не явился на службу, а во вторник баронесса, получив телеграмму, спешно вернулась в Вену. Почему?.. Ну как тут можно незаметно утонуть?» Решив лечь на спину, чтобы обозреть берег, Клим вдруг заметил, что в сторону его купальни направился пловец. Ардашев тотчас нырнул в воду и, преодолев метров десять, появился уже в другом месте. Теперь наблюдатель мог потерять его из виду, и дипломат брассом понёсся к кабинке.
В тот момент, когда Клим уже забрался на ступеньки, отворилась дверь. С матерчатой сумкой в руках, из которой выглядывали скомканные вещи, на него смотрел молодой человек с чёрными кудрями. Он был одет в простой купальный костюм, который носили беньеры. Незнакомец толкнул Клима в грудь, но тот успел схватить его за руку и вместе с собой увлечь в воду. Хватило одного удара лбом в переносицу, чтобы злодей обмяк и кровь из разбитого носа закапала в воду. Увидев, что его одежда, затолканная в сумку, не только помялась, но и намокла, Клим так огорчился, что, не отпуская правой руки вора, заехал ему локтем в левую челюсть. Раздался хруст кости, и бедолага получил нокаут. Ардашев прислонил преступника к колесу и забрал вещи. Когда тот вновь открыл глаза, Клим приказал:
— А ну пошёл назад! В кабину, я сказал!
Тот, утирая рукавом кровь с лица, пополз внутрь. Усадив вора на пол, Ардашев спросил:
— Как тебя зовут?
— Никола.
— А фамилия?
Незнакомец молчал.
Клим залепил ему пощёчину в больную челюсть, и тот, вскрикнув от боли, прогнусавил:
— Вида, Никола Вида. Вы мне шломали нос и шелюсть и зуб выбили.
— И это только начало. Адрес свой назови.
— Виа Померио, 7.
— Смотри, если ты меня обманул, я тебя отыщу и сломаю ещё что-нибудь. Понял?
— Угу.
— У тебя, Никола, есть два варианта закончить сегодняшний день. Первый — строить из себя дурачка, делать вид, что ты не понимаешь, о чём я говорю, и тогда, получив второй удар в свою бесстыжую харю, ты окажешься в полицейском участке. Улики налицо. Я напишу прошение, чтобы тебя посадили. Впереди замаячит каторга. А вот второй вариант для тебя — сказка и добрая мечта. Я задаю тебе вопросы, ты честно и без утайки на них отвечаешь. И я тебя отпускаю на все четыре стороны. Но, если мне вдруг покажется, что ты врёшь или даже юлишь, пытаясь что-то скрыть, мы моментально прекращаем нашу светскую беседу и в силу вступает первая вариация с дополнительными побоями. Уразумел?
— Да.
— Какой вариант выбираешь?
— Первый.
— Что?
— О нет, я ошибся. Второй, второй…
— То-то же.
— В позапрошлое воскресение на пляже обокрали русского дипломата. Твоих рук дело?
— Это когда? Какое шисло было?
— Двадцатого июня, девять дней назад. Вспомнил?
— Это который потом утонул?
— Да. Твоя работа?
— Моя.
— Часы там были?
— Нет-нет, не было. Тошно не было.
— А паспорт.
— Я паспорта не беру. Зашем они мне?
— Так был паспорт или нет?
— Я его не видел.
— Очки или пенсне в футляре брал?
— Не было нишего такого. В портмоне только картошка визитная осталась.
— Ты её прочёл?
— Ну да. Даже слегка испугался снашала, што на дипломата нарвался, но потом успокоился.
Он посмотрел на Ардашева умоляющими глазами и простонал:
— Ошень мне больно разговаривать. Вы быстрее спрашивайте. Шелюсть так стреляет в голову…
— А кошелёк был с деньгами или пустой? — не обращая внимания на нытьё вора, уточнил Ардашев.
— С деньгами.
— Много денег было?
— Двадцать две кроны.
— Заколка золотая была? Или запонки?
— Запонки серебряные имелись. Никакой заколки не было. Галстук ещё взял.
— А портсигар серебряный разве не стащил?
— Откуда вы знаете? Вы были его другом?
— Не твоё дело. Портсигар опиши.
— Вы же сами сказали, что серебряный. На крышке здание со шпилем. Есть в нём отделение для табака, отделение для папиросной бумаги с отверстием и для спишек с ширкалом.
— С чем?
— С ширкалом.
— С чем?
— С ширкалом. Ну штобы спишки ширкать и зажигать.
— А! С чиркалом! Понятно.
— Вы же мне шелюсть сломали, оттого и букву «ш» говорю вместо «ш».
— Сам виноват. Что ещё взял?
— Брюки, жилетку, пиджак и туфли. Они были пошти новые. А сорошка потная была, вонюшая. И шляпу я прихватил. Уж больно модная. Видно, из магазина недавно. Улов неплохой.
— Тот русский отдыхал в какой кабинке?
— В десятой.
— Он был с дамой или один?
— Она в соседней одиннадцатой купальне была и плавать не умела. Шуть было меня не заметила, когда с берега возвращалась. Вовремя тогда я смылся.
— А на берег она зачем ходила?
— В дамскую комнату.
— Он с ней был знаком?
— Да пошём я знаю? Они болтали, это я видел. Потом она ушла. А он уплыл. Вот я в этот момент и поднырнул к карете.
— Запонки и портсигар где?
— Сдал «Юхансону».
— Кому?
— Сразу видно, што вы пассажир нездешний…
— Поговори ещё мне!
— Простите, слушайно с языка сорвалось. Так комиссионка называется, што напротив отеля «Париж» на набережной.
— Сам, что ли, ходил? Так тебя полиция вмиг отыщет.
— Што я дурак, што ли? Есть у меня шеловечек для этого. Да и потом, пошему не рискнуть? Хозяин-то, говорят, утоп. А скупщик бы дал за ворованное в два раза меньше.
— И много выручил?
— Сорок одну крону. Отпустите, ошен больно мне…
— Одежду, обувь куда дел?
— Продал в порту.
— Осталось два главных вопроса. Ответишь честно — уйдёшь. Соврёшь — тоже уйдешь, но уже со мной и в участок. А перед этим, возможно, я ещё тебя немного покалечу.
— Не надо, прошу вас!
— Ты видел, как тонул русский?
— Нет, я же в его кабине был.
— Сколько денег с той кражи ты отдал приказчику, что билеты продаёт?
Вида молчал.
— Я вот думаю, а может, не стоит тебе опять челюсть ломать? Может, лучше правую руку? Ты как считаешь?
— Не надо. Андреас всегда берёт пятьдесят крон, независимо от моей добыши. Бывает, што украду на десять, а он всё равно требует ещё сорок. И записывает это как долг. Бумажку с выплатами он под скатертью держит. До меня тут Вицко Олах по кличке Зебра орудовал. Он сильно Надю задолжал. Поссорились они. Надь его инспектору и сдал.
— Инспектор с ним заодно?
— Нет-нет, што вы! Он настоящий фараон, шестный.
Клим принялся вытаскивать из сумки мокрые вещи, отряхивать их и развешивать на крючки.
— Я могу идти?
— Нет, погоди. Я ещё не проверил, всё ли на месте… А что у нас с часами? Ага, тебе повезло, что они лежали в жилетке и не успели намокнуть. Вроде бы всё на месте. — Ардашев повернулся к Николе и, протянув деньги, сказал: — Вот, даю тебе десять крон на лечение.
— Мне? Вы не шутите?
— Да уж какие тут могут быть шутки. У тебя уже половину лица раздуло. Разве нос не мешает глазам?
— Немного.
— Так что бери.
— Спасибошки.
— И смотри: больше мне не попадайся.
— А вы к нам надолго? — с печалью в голосе спросил Вида.
— Навсегда.
— Ох, беда-а! — заголосил вор и шмыгнул за дверь.
Ардашев достал портсигар и хотел закурить, но все сигареты намокли. Слава богу, жулика не заинтересовало исподнее и оно осталось сухим, как и канотье. Приведя насколько можно одежду в порядок и сложив мокрый купальный костюм в резиновый мешочек, Клим покинул кабину. Вид у него был, конечно, неважнецкий. Мятые брюки с мокрыми тёмными пятнами, такой же пиджак, жилетка и сорочка с галстуком. Зато с тростью и саквояжем!
Андреас Надь поправлял лодку у пляжного домика. Взглянув на Ардашева, он спросил растеряно:
— Господин желает сдать купальную кабину?
— Да.
— Прошу пройти в контору и расписаться.
— С удовольствием.
Клим шагнул внутрь пляжного домика и без приглашения сел за стол, устланный льняной скатертью. Перед ним тотчас появился толстый пляжный гроссбух, открытый на сегодняшней дате — двадцать девятое июня. Ардашев макнул перо в чернильницу и поставил непонятную загогулину.
— Вы сдали кабину раньше времени, но, согласно правилам, деньги за неиспользованные часы не возвращаются. Тут уж ничего не поделаешь.
Андреас закрыл книгу и убрал, давая понять, что разговор окончен.
— А вы не хотите полюбопытствовать, что случилось с моими вещами, которые находились в купальной кабине № 13?
— О да, я сразу это заметил, но мне было неловко спрашивать у вас. Вероятно, вы случайно уронили одежду в море?
— И как это вы себе представляете?
— Могу предположить, что вы оступились.
— Каким образом? Ведь кабина стояла на берегу, я в ней переоделся и, выйдя из неё в купальном костюме, попросил беньера запрячь лошадь и завести карету в воду. В какой же момент я мог оступиться?
— Ну, я не знаю, — опустив в пол глаза, пролепетал пляжный прислужник. — Может, потом?
— Это когда же?
— Когда вам надоело плавать? — робко предположил собеседник.
— Надоело и что? Я зашёл в карету, переоделся и полез в воду, чтобы сказать беньеру, что можно её утаскивать назад? Думаешь, Андреас, мне было неведомо, что для этого достаточно всего лишь поднять флажок?
— Простите, я не понимаю, что вы от меня хотите? — отвернув лицо в сторону, буркнул приказчик. — И откуда вы знаете моё имя?
— Я поймал воришку, который хотел обокрасть кабинку. Он напал на меня, но я оказался проворнее и стащил его в воду вместе с моими вещами, уже уложенными в матерчатую сумку. Я сломал ему нос, челюсть, а потом допросил. И он мне поведал очень много интересного. Тебе знаком Никола Вида?
— Впервые слышу? А кто это?
— Тот вор, которого я поймал.
— Простите, но я с ворами дел не имею.
Ардашев молча сорвал со стола скатерть. Прямо рядом с ним лежал лист бумаги, исписанный мелкими цифрами и словами. Он взял его в руки и сказал:
— А мне, кажется, наоборот. Две первые буквы Н. и В. означают имя и фамилию жулика, которого я назвал. А числа — это даты краж на пляже. Их не так уж много, но они есть. Примерно по одной-две в месяц. Это можно сопоставить с обращениями в полицию. Вот, например, 20 июня — долг 50 кр. Н. В. — вернул… А буквы Н и В — как раз и есть Никола Вида, местный мазурик, который ещё долго не сможет есть яблоки и щёлкать орехи. Как думаешь, что будет с тобой, Андреас, если эта бумага окажется у старшего инспектора Франца Ковача?
— Что вам от меня нужно? Деньги?
— Нет. Я хочу услышать от тебя правду.
— О чём?
— О том, что на самом деле случилось здесь с тем русским дипломатом, часть вещей которого украл жулик Вида. Мне нужен честный и откровенный рассказ. Малейшая ложь — и бумага в полиции.
— Вы что, тоже русский?
— Да, я дипломат и приехал из Вены.
— Хорошо, — тряхнул кудрями Андреас. — Ничего не утаю, всё как есть выложу, но и вы не обманите.
Надь поведал Ардашеву тоже, что ранее сообщил инспектору. Слушая его, Клим листал книгу выдачи купальных кабин и вскоре нашёл двадцатое июня. Под кабинкой номер десять стояла закорючка Шидловского. Он арендовал её в одиннадцать часов. А напротив одиннадцатой купальной кареты значилась фамилия Хирш; время: 11:15 и элегантная подпись. Когда приказчик замолк, дипломат спросил:
— Что за дама была с тем русским?
— Я не знаю. Она забыла часть своих вещей в кабинке. Я хотел их оставить себе, но инспектор, старый пёс, всё отнял. Там были заколка с бирюзой и серебряное зеркальце с жемчужиной. Внутри гравировка золотом: «Дорогой Амелии».
— И она не вернулась за ними?
— Нет. Я тоже удивился. Думал, придёт через день-другой, пошлю её в полицейский участок к инспектору, но она не появилась.
— Странно.
— Да.
— Стало быть, её звали Амелия Хирш?
— Ну да.
— Так и быть, возвращаю. Держи.
Ардашев протянул бумагу-улику Андреасу, и тот, вырвав её, прорычал:
— Вида — гад. С потрохами меня продал.
— Это уж ваше дело, разберётесь, кто лучше: жаба или змея, — съязвил Клим и посмотрел в окно.
По пляжу ходил фотограф с треногой. Он предлагал отдыхающим сделать снимки на память. Его уговоры возымели действие, и молодая пара с ребёнком расположилась у картонной пальмы с раскрашенным улыбающимся дельфином.
— А этот светописец всегда здесь околачивается?
— Обычно утром он шляется по пляжу и фотографирует, а потом сидит у себя в салоне проявляет и печатает карточки. Но сегодня он тут весь день шатается. Видно, мало заказов.
— А где находится его ателье?
— На Виа Элизабетт, 8.
— Ладно, Андреас, бывай. Ещё увидимся! — подмигнул Ардашев и вышел на пляж, откуда быстро добрался до набережной.
Извозчик в ожидании пассажиров скучал неподалёку. Бросив на одежду седока удивлённый взгляд, он тронул лошадей, и рессорная коляска, вздрагивая, застучала металлическими колёсами по мостовой.
Уже у знакомого дома Клим рассчитался с возницей и поднялся на четвёртый этаж. Отворив входную дверь, он прошёл к себе. Наконец-то можно было снять мокрую одежду и принять ванну. Слава богу, было во что переодеться: запасные панталоны и сорочка — пусть не полное облачение, но вполне пригодное, чтобы показаться перед людьми. Именно в таком виде он и предстал перед удивлённой прислугой.
— Лаура, не смотрите на меня так, а то я сгорю от стыда. Случился конфуз, — оправдывался Ардашев. — На пляже моя кабина едва не перевернулась, и одежда намокла. Могу ли я попросить вас привести её в порядок?
— Не беспокойтесь, через два часа она будет готова.
— Хорошо бы и туфли почистить.
— Чистильщик за углом. Я отнесу ему.
— Вот и отлично. Сколько с меня?
— Три кроны.
— Возьмите пять.
Клим протянул деньги. Приняв их, девушка забрала одежду и обувь. Уже у самых дверей она спросила:
— Ужин будет готов через полчаса. Если хотите, я подам.
— Да, я чертовски проголодался, а мой внешний вид не позволяет мне расхаживать по набережной. Сколько с меня?
— Ничего не надо. Вы и так заплатили лишнее.
— Спасибо.
— А вы были на балконе? — поинтересовалась Лаура. — С него открывается прекрасный вид на бухту.
— Разве в моей комнате есть балкон?
— Конечно! Днём жарко, мы закрыли двери и окна портьерами. Вы просто отдёрните их. А хотите, пока готовится обед, я принесу вам кофе? Он как раз вскипятился.
— Вы очень добры, Лаура. Конечно, я не откажусь от такого предложения.
И кофе, и залив, и багровый диск солнца, катившийся за горизонт, — всё было прекрасно. Только Клим не почувствовал ни аромата крепкого напитка, ни наслаждения чудной картиной, открывающейся с четвёртого этажа дома № 36 по улице Корзо. Все мысли были заняты событиями второй половины дня. «Дама на пляже теперь установлена. Но где она проживает — неизвестно, — рассуждал Ардашев. — Как всегда, в начале любого расследования стоит дымовая завеса. И развеять её можно только скрупулёзным исследованием всех фактов, какими бы маловажными они ни казались на первый взгляд. Во-первых, Шидловский оказался близоруким и носил очки с толстыми линзами. Футляр от них лежал на его рабочем столе. А во-вторых, при нём имелись карманные часы. Ни один дипломат не может ходить без них. Таковы устоявшиеся годами правила. Зайти в воду, не сняв очки, он не мог, потому что морская соль приведёт их в негодность. Про часы я уже и не говорю. Паспорт — это, в-третьих. Куда он делся? Можно допустить, что Никола Вида меня обманул насчёт часов. Но очки и паспорт? Зачем они ему? Здесь, кажется, он не соврал. Есть и в-четвёртых: куда второй секретарь дел те записи, которые отдал ему учитель Новак? Ну и в-пятых, кто и зачем убил старого учителя, сымитировав повешение? В-шестых, что за дама была с Шидловским в Триесте? В-седьмых, кем приходится пропавшему дипломату та особа, что снимала соседнюю кабинку под одиннадцатым номером и почему она никак не отреагировала на то, что он не вернулся? В-восьмых, связано ли исчезновение надворного советника с невыходом на связь Феликса Майера?»
Клим вспомнил про ужин, лишь когда в дверь постучали. Это была хозяйка с подносом.
— Добрый вечер, синьора Фиорелли!
— Здравствуйте, господин Ардашев.
— Сосиски с картофелем, жареные кабачки и салат с сыром вас устроят?
— Несомненно!
— На десерт я испекла песочное печенье и кофе.
— Замечательно!
— Лаура сказала, что у вас на пляже что-то случилось с кабиной? — ставя блюда на стол, поинтересовалась хозяйка.
— Да, одежда упала в воду и намокла.
— Как такое могло произойти?
— Карета едва не перевернулась.
— О! Это редкость. Обычно беньеры хорошо справляются с купальнями. Разве что они впрягли молодую и неопытную лошадку? — Она вздохнула и добавила: — Сегодня вообще странный день. Вы читали утренние газеты?
— Нет, ещё не успел, а что там?
— Отставной морской военный инженер повесился. Репортёры окончательно потеряли совесть. Фотографию висельника напечатали в «Новостном курьере» на последней полосе. Разве так можно? Первая и последняя полосы самые читаемые. А что, если ребёнок увидит мертвеца?
— Нельзя ли взглянуть на газету?
— Я вам сейчас её принесу. Мой покойный муж всегда выписывал «Новый венский журнал» и местный «Курьер», чтобы знать о происходящем не только в стране, но и в нашем городе. Но зачем мне интересоваться событиями в Вене, Лондоне или Париже, если я на них не могу повлиять? И я отказалась от «Венского журнала», оставив лишь местный «Курьер», — призналась синьора Фиорелли и скрылась за дверью.
Вскоре она вновь появилась и осведомилась:
— Надеюсь, я не испортила этой новостью вам аппетит?
— Нет, не беспокойтесь.
— Ваша обувь уже в порядке. Чистильщик так надраил туфли, что в них отражается небо, — с улыбкой проговорила вдова. — Лаура уже начала глажку пиджака и жилетки. Брюки и сорочка тоже уже почти готовы. Очень хорошо, что у вас есть запасная одежда. И скоро у вас будет возможность прогуляться по вечерней набережной. О! Она прекрасна. А газетку оставьте себе. Моё больное сердце уже не переносит подобных фотографий. Но не буду вам мешать своей болтовнёй. Пойду за кофе и печеньем…
Дипломат кивнул вежливо и, забыв про ужин, посмотрел на последнюю полосу. Висельник был снят сбоку так, что его лицо, повёрнутое влево, спряталось от объектива и обыватели избавились от «удовольствия» лицезреть выпученные глаза и высунутый язык. «Вот те на! — подскочил на стуле Ардашев. — Узел опять был сзади, как и у покойного Карела Новака! Снимок покойника никто, кроме судебного фотографа, сделать не мог. Видимо, газетчики ему неплохо заплатили за негатив. Статья в разделе «Происшествия» гласила: «Сегодня утром, 29 июня, в своём саду повесился отставной капитан Людвиг Пичлер. Труп обнаружила его жена. Полиция считает, что смерть наступила около четырёх-пяти часов утра. По словам супруги покойного, в предрассветное время он любил гулять вокруг дома и слушать пение птиц. Что послужило причиной суицида — неизвестно. Прощальное письмо не найдено. Корреспонденту газеты удалось выяснить, что в начале мая бывший морской инженер был уволен из конструкторского бюро «Cooper & Co» из-за конфликта с хозяином завода по производству торпед Робертом Купером». Чуть ниже размещался некролог: «Руководство фирмы «Cooper & Co» выражает искренние соболезнования супруге господина Людвига Пичлера в связи с его внезапной кончиной».
Забыв про ужин, он заходил по комнате вокруг стола точно заведённый. «Так, надо быстро одеваться и идти в полицию. Необходимо срочно найти инспектора Ковача, представиться ему и всё разузнать…» И тут вспомнились слова Клосен-Смита: «Никогда не торопитесь… Сделайте паузу. Посмотрите по сторонам. Просчитайте ваши возможные действия и их последствия и только потом принимайте решение. Обычно самыми ошибочными бывают скоропалительные поступки, приходящие на ум в первую минуту». Ардашев закурил сигарету, вышел на балкон и рассудил: «Во-первых, в невыглаженной и мятой одежде я буду выглядеть нелепо, а первое впечатление о статусе человека складывается по внешнему виду. Во-вторых, я и сам буду себя чувствовать неуверенно, а это чревато ошибками. Как говорил наш наставник по стрельбе, опаснее дрожащей руки может быть только отсыревший патрон. В-третьих, не стоит сразу показывать осведомлённость насчёт происшествия в Триесте. Этот козырь я приберегу на самый важный момент. В-четвёртых, надобно сначала максимально выудить у полицейского про Шидловского и даму, снимавшую кабину под одиннадцатым номером. Ну и в-пятых — чёрт побери! — я здорово проголодался!»
Клим принялся уплетать содержимое тарелок, и вскоре еда исчезла. Внезапно появилась синьора Фиорелли. Она принесла крошечную чашечку кофе и три таких маленьких печенья, что им впору было угощать гномов.
— Как вам моя стряпня?
— Очень вкусно!
— Вот, пожалуйста, кофе откушайте с печеньицем.
— С огромным удовольствием!
— Можем ли мы ещё вам чем-нибудь помочь? — спросила хозяйка.
— Скажите, пожалуйста, синьора Фиорелли, а где находится первый полицейский участок?
— Простите, а кто вам нужен?
— Старший инспектор Ковач.
— Этот мужлан?
Клим пожал плечами:
— Я с ним незнаком.
— И Бог вас миловал! Но вам нет надобности трястись в коляске в другой конец города, чтобы встретиться с этой полицейской ищейкой. Он живёт всего через три дома от нас, в 42-м номере на первом этаже. И каждый вечер — ровно в девять — пьёт кофе с граппой в кафе отеля «Рояль» на углу нашей Корзо и Адамичевой улицы. — Она посмотрела на часы, висевшие на стене и сказала: — Через час вы его там застанете.
— А как он выглядит?
— Невысокий, плечистый, с усами, как у старого дворового пса, на полста лет смотрится. Табак не курит, но нюхает, как ищейка. Деревенщина неотёсанная. Противный, как касторка. Но дело своё знает. А участок его находится на Виа Германии напротив Морской академии. А зачем он вам?
— Меня попытались обворовать на пляже.
— Боже милостивый! Да что ж за день такой! То купальная карета перевернулась, то вор привязался!
— Мне сказали, что господин Ковач — гроза местных преступников.
— Да, вы попадёте по адресу. Мне приходилось с ним сталкиваться. Жуликов он ловит хорошо, но заодно может загрести в каталажку и невиновного.
Послышались шаги, и в открытую дверь вошла Лаура. Она держала в одной на руке сорочку, пиджак, брюки и жилетку, а в другой — обувь. Поставив туфли на пол, красавица, едва улыбнувшись уголками рта, произнесла:
— Всё готово.
— Я безмерно вам благодарен.
— Не стоит.
— Вы очень любезны, синьор Ардашев, — вмешалась вдова. — Желаем вам приятно провести вечер. Приходить можете в любое время. Ключ у вас есть. Обычно в десять я ложусь спать в самой дальней комнате. Кофе подать уже будет некому, но графин со свежей водой вы всегда найдёте на своём столе. Не будем больше утомлять вас своим присутствием, — выговорила старушка и вместе с Лаурой покинула комнату.
Когда Клим остался один, он успокоился и в мыслях наступила ясность: «Встреча с инспектором должна состояться завтра. Надобно явиться в участок, как подобает представителю МИД России, посланному в Фиуме, чтобы разобраться с исчезновением дипломата». Он наконец-таки обратил внимание на книгу, которую прихватил из комнаты Шидловского. Ардашев осмотрел её так, как учили на разведочных курсах искать начало буквенного шифра: поднёс к глазам срез и, заметив лист, который больше всего отставал от соседних, отжал это место двумя большими пальцами и открыл. Это были сто восемьдесят вторая и сто восемьдесят третья страницы романа Марселя Корро «На том берегу Стикса». Взгляд невольно упал на абзац, отчёркнутый ногтем: «Перо отъявленного душегуба бежало по строчкам дневника, едва поспевая за мыслью: “Не надо ждать смерти, чтобы попасть в пресловутый рай. Эдем — фантазийное, выдуманное церковниками мнимое место, ведь согласно Священному Писанию существует только бесконечное и неизмеримое духовное Божественное пространство — духовный мир Господа. Это как убеждение про плоскую Землю с черепахами, держащими её на панцирях. Но и наука тоже несёт в себе обман! Не стоит забивать голову гипотезами о четырёхмерности пространства, относя время к четвёртому измерению. Забудь! Начни жизнь заново в этом мире! Переплыви Стикс сегодня, пока живёт твоё тело и трезв рассудок. Перечеркни прошлое! Стань хозяином судьбы. Не каждый смертный способен сделать смелый шаг, чтобы изменить бытие. Большинство несчастных обывателей влачат жалкое существование в привычных для них бедности, чинопочитании и боязни греха, забывая, что грех — выдуманная вина, призванная под страхом наказания заставить человека жить по правилам выгодным церкви, а значит, и власти. Стало быть, прегрешение — это мистификация. Его не существует. И совести тоже нет, потому что она зиждется на душевных муках из-за плохих, то есть греховных, по мнению общества, поступков. А что такое общество? Это люди вокруг нас. Их объединяют единые моральные, культурные и религиозные правила. Но ведь и они основаны на культовых догмах, придуманных ещё в Древнем Египте задолго до появления на свет Христа. Так зачем же обращать внимание на мнение тех, кто в силу своей отсталости заблуждался тысячелетия назад? Отсюда следует, что человек и есть Бог и каждый волен поступать так, как ему хочется, чтобы создать земной рай для собственного наслаждения, свободный от нравственных предрассудков».
Клим закрыл книгу, разделся и лёг. Он долго смотрел в тёмный прямоугольник окна, осмысливая прочитанное. Тень поздних сумерек проникла в комнату, покрывая пространство ваксой приближающийся ночи. Молодой дипломат не заметил, как провалился в мягкую перину сна.