Утро следующего дня началось для Ардашева с неспешного бритья, свежей сорочки и завтрака на открытой веранде отеля «Европа». Яичница, две сосиски, горячая булка с маслом и клубничным джемом, кофе и стакан холодной воды подняли и без того прекрасное настроение. А какое оно может быть, когда рядом тёплое море, тебе всего двадцать пять, ты здоров, красив и не просто идёшь, а бежишь по карьерной лестнице? Выходец из небольшого южного города с населением, едва насчитывающим пятьдесят тысяч человек, вдруг оказался в центре Европы с поручением, полученным от самого министра иностранных дел Российской империи, шутка ли? Вспомнились слова статского советника Клосен-Смита, сказанные на прощание: «…Вас никто не ограничивает ни деньгами, ни передвижениями… МИД предоставляет вам самые широкие полномочия и новый дипломатический паспорт». Молодой дипломат улыбнулся и, щёлкнув серебряным портсигаром, закурил уже привычные «Экштейн № 5».

— Господин Ардашев? — раздался за спиной незнакомый голос.

Клим повернул голову. Перед ним стояли три человека в одинаковых серых костюмах и котелках. Они окружили стол.

— Чем могу служить?

— Вам придётся проехать с нами.

— С кем имею честь?

— Инспектор тайной полиции Хельмут Грубер, — представился коренастый толстяк с густыми усами и бритым подбородком.

В компании двух высоких, как молодые сосны, полицейских агентов он смотрелся старым пнём.

— Раз уж вам известна моя фамилия, то, должно быть, вы осведомлены о моей дипломатической неприкосновенности, не так ли?

— Совершенно верно. Нам лишь надобно задать вам несколько вопросов.

— Это невозможно. Я обладаю иммунитетом от юрисдикции Австро-Венгерского государства и не могу быть допрошен даже в качестве свидетеля. Точно такой же статус имеют и ваши дипломаты в Российской империи, — проговорил Ардашев и, оставив на столе несколько монет и затушив сигарету, поднялся. — Извините, господа, но я очень занят. И беседа в вашей приятной компании не значится в моём распорядке дня.

— Карел Новак повесился, — негромко выговорил инспектор.

— Весьма сожалею, господа, но кто такой Карел Новак? — удивлённо повёл бровью Ардашев.

— Только не надо делать вид, что вы не знаете, о ком идёт речь, — раздражённо выговорил полицейский.

— Я действительно слышу эту фамилию впервые.

— Вчера вы сидели с ним за столиком кафе «Ориенталь».

— Возможно. И что?

— А то, — лицо инспектора стало напоминать переспевший помидор, а ноздри раздулись до размера спелых вишен, — что через несколько часов после встречи с вами он полез в петлю. У нас есть все основания подозревать вас в подстрекательстве к самоубийству подданного Австро-Венгрии. Согласно нашему законодательству это уголовное преступление. И если уж мы не имеем права арестовать вас, то выдворить из страны — пара пустяков. Три человека, включая официанта, кучера фиакра, стоявшего неподалёку, и ещё одного завсегдатая кафе, готовы дать показания под присягой, что видели вас вчера в компании Карела Новака, который после этого поехал домой. Его соседи заявили, что он не выходил на улицу до той самой поры, пока его кошка, выпущенная ранее во двор, не принялась утром царапать запертую дверь и издавать такой ужасный вой, что они попытались заглянуть в окно. Сквозь незадёрнутые занавески жильцы и узрели висельника.

— Что за чушь? — поморщился Ардашев. — Какая кошка? Какие соседи? Вы в своём уме?

— Послушайте! — закричал полицейский. — Вы не имеете права меня оскорблять! Мы знаем, что вы не только угощали его кофе, но даже заказали два бокала мадеры!

— Oh, mein Gott![51] — Ардашев закрыл ладонью лицо. — Как же мне теперь с этим жить?

— Я вас предупреждаю, — погрозил пальцем инспектор, — или вы расскажете нам о сути вашей беседы с покойным, или вас немедленно вышлют из страны. Выбирайте!

— Эх, куда хватили! — покачал головой Клим. — Да будет вам известно, милостивый государь, что существует исчерпывающий перечень действий дипломата, в результате которых он может быть признан персоной нон грата. Среди моих невинных поступков, перечисленных вами (беседа с незнакомцем за столиком кафе, угощение его напитками и непринуждённый разговор) не имеется ни одного дающего вам основание для наделения меня статусом субъекта, чьё пребывание на территории Австро-Венгрии является нежелательным. Ни один прокурор не пойдёт вам навстречу. Но если даже представить невероятное и мне придётся уехать, то мои австрийские коллеги в Вене незамедлительно получат дипломатическую ноту от российского посольства. После чего последует зеркальный ответ из Петербурга, и в родные дунайские пенаты вместе с попутным ветром прилетит один из ваших дипломатов. Я вполне уверен в том, что подобный скандал никому не нужен. Именно поэтому зачинщику сей дипломатической склоки не стоит ожидать ничего хорошего и для себя лично. Скорее всего, его отправят в отставку, не дав дослужить нескольких лет до полной пенсионной выслуги… Однако я готов побеседовать с вами неофициально, но только после того, как смогу убедиться в правдивости ваших слов и самолично удостовериться в смерти моего вчерашнего случайного знакомого.

— Вы мне не доверяете? — обиженно запыхтел толстяк.

— Нет.

— Но зачем вам нужен труп?

— Я хочу быть уверенным, что в отношении меня не задумана какая-либо провокация. Ведь в любом случае сегодняшний инцидент найдёт отражение в моём рапорте на имя посла. Согласитесь, можно по-разному изложить нашу милую беседу.

— Тогда извольте занять место в ландо.

Полицейский показал рукой на открытый экипаж, стоящий неподалёку.

— С превеликим удовольствием, — изрёк дипломат и направился к двуконной четырёхместной коляске.

Когда пара гнедых лошадок бежала по мостовой, Хельмут Грубер с немалой долей изумления спросил:

— Послушайте, господин Ардашев, вы в самом деле собираетесь посетить городской морг?

— Мне всё равно — морг или прозекторская. Я хорошо запомнил вчерашнего слегка чокнутого старикашку. Он находился в прекрасном настроении и не собирался в гости к Всевышнему. Я не верю, что этот весёлый ветхозаветный чудак мог наложить на себя руки.

— Тогда, может, заключим пари? — высокомерно покривив губу, проронил инспектор. — Ставлю десять гульденов против ваших пяти, что Новак повесился.

— Идёт!

— Вы потеряли ставку, — осклабился полицейский. — А мне с коллегами её вполне хватит, чтобы вечером побаловать себя добрым австрийским пивом. — Он посмотрел на агентов и сказал: — Господа, вечером гуляем за счёт русского дипломата!

— Ja! Ja![52]— раздался громкий смех, похожий конское на ржание.

Ландо миновало несколько поперечных улиц и остановилось около каменного забора с калиткой.

— Вот мы и добрались, — объявил инспектор.

Городская больница Триеста представляла собой двухэтажное сооружение из красного кирпича, похожее на огромный цейхгауз, окружённый садом. По мощённым камнем дорожкам гуляли больные в халатах и куда-то спешили сёстры милосердия.

Морг находился в другом конце больничной территории. Он напоминал казарму, и его задняя стена одновременно выполняла роль забора. На крыльце перед выходом стояли глиняные горшки с петуньями. Инспектор вошёл внутрь без стука. Прозектор, стоявший у рукомойника, обернулся, услышав скрип дверных петель.

— О, господин Грубер пожаловали! Да ещё и не один! Что угодно тайной полиции? Небось арестовывать меня собрались?

— Нет, мы здесь по другому поводу. Нам бы взглянуть на труп Карела Новака, которого нашли повешенным сегодня утром.

— А зачем он вам? — вытирая полотенцем руки, спросил врач. — Вы его при жизни донимали. Из гимназии старика выгнали за то, что говорил об отсутствии у чехов реальных прав и свобод. Уверен, что здесь не обошлось без вашей помощи. Вот уже и преставился сердечный, а вам всё мало. Отчего же неймётся вам? Правота его слов покоя не даёт?

— Господин Воржишек, прошу обойтись без рассуждений. Ваши политические предпочтения мне хорошо известны. Но у меня нет ни времени, ни желания их выслушивать. Не сочтите за труд, покажите вот этому русскому господину труп бывшего учителя. А я подожду во дворе.

Когда полицейские удалились, доктор поинтересовался:

— Вы и правда русский?

— Да, служу в посольстве в Вене.

— Очень рад! — улыбнулся прозектор. — Меня зовут Вацлав Воржишек. Что ж, пойдёмте. Мертвецкая за дверью. А зачем он вам?

— Я не верю, что старик повесился.

— Да? И отчего же?

— Вчера днём я зашёл выпить кофе в «Ориенталь». Свободных столиков не оказалось, и мне пришлось подсесть к теперь уже покойному господину. Мы познакомились. Я угостил его мадерой и, перекинувшись с ним парой слов, отправился гулять по набережной. А сегодня утром ко мне в гостиницу нагрянул этот полицейский со свитой и стал утверждать, что я имею отношение к самоубийству бывшего учителя, которого, как теперь выяснилось, зовут Карел Новак. Естественно, меня возмутил подобный навет, и я выразил сомнение в том, что старик покончил с собой, потому что, общаясь со мной, он был весел и жизнерадостен. Угрожая дипломатическим скандалом, я потребовал показать мне труп вчерашнего знакомца.

— Теперь всё понятно. Тайная полиция не любит русских. Да и учитель был под негласным надзором. Вот они к вам и прицепились. А мы уже пришли.

Пахло сыростью и каким-то сладковато-удушливым запахом, который обычно исходит от подгнившей плоти. Клим оглянулся. На двухъярусных деревянных нарах, точно на полках в магазине, лежали голые, частью позеленевшие мёртвые люди. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Теперь между ними не было никакого стеснения. Их собрали вместе пока ещё их живые собратья, но придёт время, и они лягут на эти самые полки. И также будут безмолвствовать, и смотреть широко открытыми глазами в пол, на стены или на входную дверь. И на их лицах застынут скорбь, улыбки, удивление или гримаса боли. Некоторые из тех, кому повезло умереть во сне, будут лежать с закрытыми веками. Только счастливых мало как на земле, так и на небе. И тем и другим наденут на большой палец правой ноги бирку, на которой химическим карандашом вместо имени выведут номер, присвоенный ещё в полиции и указанный в реестре. Вот так без имён и фамилий люди превращаются в числа. И этот путь суждено пройти каждому новорождённому. И даже тому, кто ещё находится во чреве матери. Иначе не бывает. Такова судьба человека.

— А почему трупы не укрыты?

— Причины смерти у всех разные, и ткань надо сжигать. Она может быть рассадником заразы. Покойников много. На всех материи не напасёшься. — Доктор указал на мертвеца и сказал: — А вот и господин учитель.

Ардашев не сразу узнал старика. Разница между вчерашним бодрым учителем и безмолвным синим телом была огромная. Ввалившиеся открытые глаза с застывшей гримасой ужаса на лице, заострённый нос и посиневшие губы больше не напоминали энергичного, пусть и слегка беспокойного человека. Между зубами выглядывал кончик прокушенного зубами языка. Усы опустились ещё ниже и выглядели неестественно. Странгуляционная борозда разделилась. Одна её часть была ярко выражена, другая — едва заметная — проходила так близко, что почти сливалась с первой. Судя по всему, эта верёвка имела меньший диаметр. На руках, рёбрах и ногах виднелись ушибы.

— Нельзя ли перевернуть тело лицом вниз?

Доктор молча исполнил просьбу. Послышался стук, точно на доски бросили мешок картошки. Ардашеву открылся затылок с синяком. Клок волос явно был выдран, и кожа на голове в этом месте посинела.

— А почему не было вскрытия?

— Мне не поступало подобного указания.

— Как же так? Даже беглый внешний осмотр трупа говорит о том, что произошло не самоповешение, а удавление. Судя по следам травм, оставшимся на теле, в том числе и в районе затылка, откуда был вырван клок волос, учитель сопротивлялся убийце. Первая петля была накинута на шею так, что сдавила воротник сорочки, поэтому след от борозды почти не виден. Это говорит о том, что её набросили силой и затянули. Самоубийцы обычно перед смертью шею оголяют. Зато вторую петлю злоумышленник затянул уже как положено, непосредственно на оголённой части шеи жертвы, но допустил ошибку, поскольку смертники обычно завязывают узел либо спереди, либо сбоку. Здесь же он находится сзади, будто учитель шагнул на эшафот и под ним выбили табуретку. А подъязычная кость? Она сломана? Я считаю, что вскрытие просто необходимо.

Доктор Воржишек, пожав плечами, сказал:

— Я совершенно с вами согласен. Почему полиция медлит, мне непонятно. Протокол осмотра трупа, вероятно, уже написан каким-то другим врачом. Но мне его не показали. Я вам скажу больше: они даже верёвку с шеи не сняли, а лишь перерезали её вверху. Труп так и поступил вместе с ней. В одежде были испражнения. Это характерно для удавления. Запах стоял ужасный, вот они и постарались поскорее избавиться от останков. Из-за уважения к покойному земляку я обмыл его тело и пометил в блокноте все признаки, свидетельствующие об убийстве. В любой момент я готов дать заключение, но, боюсь, оно никому не нужно.

— Вы сказали, что на шее трупа была верёвка. Могу ли я взглянуть на неё?

— Да, конечно. Я немного смыслю в расследовании самоубийств и потому не выбросил её, а сохранил для следователя. Кто знает, вдруг они опомнятся и возбудят уголовное дело? — Прозектор наклонился и вытащил из-под деревянных нар верёвку. — Вот она.

— Не толстая, но прочная, — заключил Клим.

— Корабельный канат раза в три толще, — проговорил Воржишек. — Слышал я, что потолок у Новака в доме был невысокий и носками он касался пола. Если это так, то смерть наступала медленно. Мозг отключился минут через пять-семь. Обычно самоубийцы пытаются пальцы подсунуть под верёвку, чтобы её ослабить. От этого на них всегда образуются порезы. А у него руки чистые, если не считать синяков.

— А знаете, инспектор напросился на спор со мной. И даже поставил десять гульденов против пяти, что учитель повесился.

— Неужели?

— Да.

— Мне кажется, что господин Новак настолько им надоел, что они с радостью пожмут руку преступнику.

— Вы готовы подтвердить моё предположение об убийстве?

— Простите, — смутился прозектор, — вы уедете из города, а мне в Триесте жить. И у меня большая семья, которую нужно кормить. Я могу лишь сказать полиции, что на теле покойного учителя имеются предсмертные ушибы, которые могут являться результатом физического насилия. Для того чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, следует провести вскрытие.

— Благодарю вас. Это как раз то, что нужно.

Прозектор, едва открыл рот, чтобы что-то сказать, как в дверях показался инспектор.

— Я слышал ваш разговор, — сказал он. — И совершенно согласен с тем, что вскрытие необходимо. Да и без него ясно, что Карела Новака убили. Свои десять гульденов вы, господин Ардашев, получите. Но дело не в деньгах, а в том, что старика прикончили после встречи с вами. Убийца видел вас и Новака в «Ориентале». И могу предположить, что он догадался, что вам нужно было от Новака. Скажите же теперь откровенно: о чём вы с ним говорили? Ваша честность и откровенность поможет нам отыскать злоумышленника.

— Господин инспектор, когда сегодня утром вы появились передо мной во время завтрака и сообщили о суициде моего вчерашнего знакомца, я подумал, что против меня готовится провокация и попросил вас показать мне труп. Моя просьба была выполнена. Я удостоверился в том, что вчерашний случайный сосед по столику в кафе мёртв. А из вашего диалога с доктором я понял, что покойный имел некие политические пристрастия, которые на сегодняшний день в Австрии, мягко говоря, не приветствуются. Соответственно, мне стало ясно, что вы подозревали меня как русского дипломата в связях с оппозиционно настроенным подданным вашего государства. Смею вас заверить, что мною не было сказано ни одного слова против уважаемого императора Франца Иосифа. Старик с жаром рассказывал мне, что он близок к какому-то открытию, связанному с вызовом дождя посредством электрических разрядов, посылаемых в скопление туч, и теперь люди всего мира перестанут страдать от голода и засухи. Это всё, что я могу вам сказать. А насчёт десяти гульденов забудьте. Вы мне ничего не должны.

— Слыхал я про это его глупое изобретение, — махнул рукой инспектор. — Выходит, он и вам все уши прожужжал своей чепухой. Что ж, приношу свои извинения, что заставил вас отвлечься от культурной программы. Надолго ли вы к нам приехали отдохнуть?

— Нет, собираюсь завтра утром отправиться в Фиуме на пароходе.

— А почему же не поездом? По суше шестьдесят три километра поезд проедет через час с четвертью, а двести три километра по морю пароход преодолеет часов за восемь. Или по заданию русского Генерального штаба вам надлежит изучить побережье потенциального противника? — лукаво усмехнувшись, спросил полицейский.

— Поверьте, господин Грубер, берега Адриатики описаны и нанесены на топографические карты русских военных моряков как минимум лет двести-триста назад. Однако я покинул бы это мрачное скопище трупов как можно скорее и продолжил бы общаться с вами на свежем воздухе.

— И то верно, — согласился полицейский и, повернувшись к прозектору, велел: — Вскрытие делайте немедленно. Через час-два вам привезут постановление следователя о его проведении. А я отпишу рапорт о необходимости возбуждения уголовного дела по убийству господина Карела Новака. Старик хоть и доставлял нашей службе немало беспокойств, но подобной участи не заслужил.

Ардашев тепло попрощался с прозектором и последовал за полицейским. Миновав территорию городской больницы, Клим снова сел в ландо, и его довезли до гостиницы. Прощаясь, инспектор пристально посмотрел в глаза русскому дипломату и провещал:

— Покойный учитель был вдовцом. Жил один, поэтому убийца проник к нему в дом незамеченным. Но на рабочем столе этого учёного мы не нашли ни одной исписанной тетради, дневника или просто бумаг с текстом. Только пачка чистых листов. Но если на столе стоит чернильница и лежат перья на подставке, значит, должны быть и какие-то заметки, черновики, ведь так? А тут — ничего. Сдаётся мне, что злоумышленник не сразу задушил старика, а мучил его, подвесив к люстре. После чего душегуб, затянув петлю, прикончил несчастного. Не найдя каких-то определённых записей, он собрал все испещрённые почерком учителя бумаги и скрылся. Как вы думаете, что он искал?

— Теряюсь в догадках.

— Ладно, — вздохнул австриец, — прощайте. И всё-таки жаль, что вы о многом умолчали.

— Честь имею, инспектор, — бросил на прощание Ардашев и скрылся за гостиничной дверью.

Не прошло и получаса, как Клим вернулся в русское консульство. Понедельник — первый рабочий день недели — заставил служащих потеть за столами и канцелярскими конторками, тем более что завтра — в день святых апостолов Петра и Павла — снова можно будет отдыхать, потому что этот православный праздник считался в России неприсутственным днём.

Ардашев поведал консулу всё, что узнал о приезде Шидловского в Триест, за исключением встречи второго секретаря посольства с Карелом Новаком. Не обошёл вниманием он и беседу с инспектором Хельмутом Грубером, сообщив об убийстве изобретателя и поездке в морг. О техническом проекте по установке гироскопа на торпеду Клим не проронил ни слова.

— Похоже, тайная полиция не имеет отношения к смерти учёного, — попивая кофе, вымолвил Ленивцев; его нафиксатуаренные усы задвигались, и он добавил: — Одно непонятно, почему Шидловский не заглянул к нам, когда приехал в Триест. Ведь среди русских дипломатов существует правило: если ты оказался в иностранном городе, где есть российское консульство или посольство, ты обязан нанести визит коллегам. А последние должны проявить гостеприимство к собрату по министерству. Но второй секретарь по какой-то причине этого не сделал.

— Возможно, он не хотел компрометировать даму, с которой он здесь отдыхал? Ведь наверняка его бы спросили, с какой целью он прибыл в Триест.

— Я тоже так думаю. Но о чём он говорил с Новаком? И кто из них был инициатором встречи?

Ардашев, опустив глаза, молчал.

— Послушайте, Клим Пантелеевич, мне кажется, что вы мне что-то недоговариваете.

— Борис Михайлович, как я уже говорил вам вчера, у меня есть определённые догадки — гипотезы. Сегодня их стало ещё больше. Теперь они в некоторой степени противоречат друг другу. И я не могу вам сказать ничего определённого.

Консул недовольно покачал головой, отодвинул в сторону пустую чашку кофе и проговорил:

— Не мне одному известно, что в недрах нашего министерства был создан Осведомительный отдел, который в этом году расформировали. Возглавлял его Павел Константинович Клосен-Смит. Он-то и уведомил меня телеграммой о вашем приезде. Скажите, вы занимаетесь разведочной деятельностью? Если это так, то я не буду задавать вам лишних вопросов.

— Цель моей миссии — поиск второго секретаря посольства. Я должен отыскать его живого или мёртвого. Да, я послан статским советником Клосен-Смитом, но лишь с одним, уже озвученным вам поручением. — Клим внимательно посмотрел на собеседника и добавил: — Но с убийством учёного и вовлечением в дело инспектора тайной полиции кое-что изменилось. И я обязан брать это в расчёт. А посему я буду вам крайне признателен, если вы передадите мне все бумаги, включая любую корреспонденцию, касающуюся изобретений господина Новака, какими бы безумными на первый взгляд они ни казались.

— Хорошо, я распоряжусь. Сегодня вы ещё успеете сесть на пароход в Фиуме. Он отходит в девять.

— Я бы хотел насладиться морскими красотами. А ночью остаётся только спать. Я выбрал завтрашний утренний рейс.

— Папку с документами вам доставят в номер через час. Вас это устроит?

— Вполне. Отель «Европа», комната двадцать пять.

— Надо же, как вам повезло, — откинувшись на спинку кресла, сказал консул. — И отель выбрали тот, в котором жил Шидловский, и портье болтливый попался.

— Я сам не ожидал, что удастся его разговорить.

— Чем ещё я могу вам помочь?

Клим вынул из кармана конверт и протянул Ленивцеву.

— Прошу неотложно зашифровать моё сообщение консульским кодом и незамедлительно отбить телеграмму в МИД для Павла Константиновича Клосен-Смита. Я буду ждать ответа и не собираюсь отлучаться из номера, разве что поужинаю в ресторане отеля.

— Сделаем.

— Благодарю вас, Борис Михайлович, вы очень любезны, — вставая, выговорил Ардашев и протянул руку.

— Видите, как в жизни случается, — покинув кресло, сказал Ленивцев. — Вчера прощались и так же жали друг другу руки, но сегодня снова встретились.

— С хорошим человеком не грех попрощаться и дважды, — улыбнувшись, изрёк гость.

Консул проводил молодого дипломата до самых дверей. Клим вознамерился прогуляться до гостиницы и подышать свежим воздухом. К тому же хотелось отвлечься от вчерашнего происшествия, воспоминания о котором портили настроение. Только ничего из этого не вышло. Снова и снова чиновник особых поручений прокручивал в голове факты и свидетельства последних двух дней, но они никак не хотели складываться в единый пузель[53]. Он добросовестно изложил всё произошедшее в шифровке в Центр и теперь ждал ответа.

Ардашев уже успел поужинать и собирался вернуться в номер, как в холле «Европы» появился Скальчевский. Стрелки часов у стойки портье показывали шесть пополудни.

— Вот, Клим Пантелеевич, Борис Михайлович просил вам передать, — протягивая папку с завязками, сказал титулярный советник. — Конверт внутри.

— Благодарю вас.

— Получается, насчёт Шидловского я не ошибся.

— Да, вы видели именно его.

— Счастливой вам дороги. Приятно было познакомиться.

— Взаимно, Маврикий Петрович.

Скальчевский удалился, а Клим поднялся в номер. Развязав папку, он первым делом просмотрел бумаги. Некоторые из них были набраны на пишущей машинке, другие листы написаны от руки. Но ничего похожего на торпеды или их устройство он не нашёл. Гироскоп упоминался, но только как часть корабельного компаса. Бывший учитель предлагал использовать его для определения курса объекта, а также азимута ориентируемого направления на земной поверхности. Опять же, учёный убеждал, что засуху можно легко побороть с помощью электричества. И всё. Собрав записи в папку, Ардашев распечатал конверт и, достав из чемоданчика «Справочник-путеводитель» Бедекера, принялся выписывать столбики цифр. Вскоре он прочитал шифровку: «О наличии у Стрельца фотоаппарата “Ланкастер” нам неизвестно. Каких-либо сообщений относительно изобретения К. Новака, связанного с установкой гироскопа на торпеду, от Стрельца в Центр не поступало. Коды шифров в посольстве Вены, как и во всех российских консульствах Австро-Венгрии, изменены. Благодарим вас за переданные сведения. По прибытии в Вену обязательно выясните судьбу Игрока. Продолжайте расследование. Будьте осторожны. Зевс».

«Вот так-так! — размышлял Ардашев. — Стало быть, надворный советник вёл какую-то свою игру. Хотя на самом деле это может быть и не так. Ведь фотоаппарат ему могли и подложить, с тем чтобы МИД принял его за предателя, хотя таковым он мог и не быть. Если коды шифрования Петербург поменял только сегодня, то Центр всё-таки опасается, что Шидловский передал их чужому эмиссару. Меры предосторожности приняты верные, но мне от этого не легче. Клосен-Смит сообщил о моей миссии в Вену и Триест, используя старый шифр, ещё двадцать второго или двадцать третьего июня, и тогда, возможно, о моём прибытии уже известно тем, кто играет на противоположной стороне доски. Вот потому-то он и просит меня соблюдать осторожность. Ну что ж, Венская партия, судя по всему, началась».